Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

– Вам ничего нельзя. У нас теперь демократия и ничего невозможно, а если вы без разрешения нагородите надгробники, мы их снесём и всё сделаем одинаково.

– У них же были цветники с цветами, – напомнила я ему, – и лавочки!

– Да, были, – согласился Вилнис, – а теперь нельзя!

Лёня меня отозвал и говорит:

– Давай ему пригрозим: если он не оформит тебе ответственность на могилу Степана и не разрешит ему устроить монумент, мы у них нашего Захарова заберём.

– Это как мы его, интересно, заберём?

– Очень просто! – отвечает Леня. – Кости сожжём, а урну прикопаем к Люсе.

– Да они будут только рады, скажут, забирайте своего большевистского дедушку и парочку соседей в придачу.

Почуяв, что мы замышляем недоброе, Вилнис предложил компромисс: вы тут ходите, ухаживайте, не можете сами – наймите. А если хотите сменить плиту – Каспер организует. И подозвал молодую весёлую кладбищенскую служительницу. Звали её Майра. Дождь как раз кончился, мы повели её к Стёпе, а она:

– А! Это коммуняки! Мы их зовём коммуняки!

– Да, – говорим, – коммуняки. Ну и что? Это наш дедушка, мы его любим, невзирая на партийную принадлежность.

И стали ей совать сорок евро. Майра давай нас отговаривать.

– Зря вы деньги тратите, – говорит. – Даже если я насыплю чернозёма, он делу не поможет. Вон я обработала участок, – она подвела нас к другому “коммуняке”, там тоже почему-то (или мне показалось?) было написано “ЗАХАРОВ”. – Что бы я ни сделала, от этого не будет никакого толку!

Ну, Лёня ей всё равно всучил сорок евро, просто так, чтобы у Степана тут был свой человек, тем более у них клуб организовался Захаровых под патронажем этой Майры, которую мы так и норовили назвать Мойрой. Расставаясь, мы выразили надежду, что аллея, где обрёл покой мой незабвенный дедушка, хотя на вечность уповать не приходится, всё же какой-то отрезок времени ещё просуществует.

…Невероятно, однако прежним хозяином нашей лачуги в Уваровке опять же оказался Захаров, что следовало из надписи на фанерке, которой законопатили оконце, поскольку в опустевший дом спустя пару дней после того, как тихо и незаметно покинула этот мир наследница уваровского Захарова одинокая бабушка Соня, наведался, разбив стекло, сосед Володька, освободившись ненадолго из тюрьмы.

Фанерка служила крышкой от посылки, там был химическим карандашом написан адрес, где мы отныне проживали, и имя получателя:

М. обл., Можайский р-н, 1-я Ленинградская улица, дом 22, Ивану Александровичу Захарову.

Не знаю, удалось ли чем-нибудь разжиться нашему соседу, но, поселившись в этом доме, мы ничего не стали покупать из фурнитуры, поскольку Иван Александрович был исключительный деревянных дел мастер – всю мебель сделал сам, пусть неказисто, но добротно: два шкафа, этажерка, стулья, стол и табуретки, крашенные суриком, этим же суриком были покрашены доски пола, огромные, шириной полметра, они лежали в большой комнате не строго параллельно, а как-то скошенно, фундамент дома осел от сырости, и сруб перекосило.

И заодно оставили посуду, которой пользовалась баба Соня: синие чашки в белый горох, чайник, тарелки и алюминиевые вилки с ложками.

Дверной косяк для невнимательного дачника таил угрозу полного снесения башки, поэтому Лёня, набив себе на лбу шишек, нарисовал на листке черепушку с фонарём, прикнопил сверху и большими печатными буквами написал: “БЕРЕГИ ГОЛОВУ!!!”

За дровником притулился туалет без всякой выгребной ямы, а просто стояло ведро, выстеленное по дну лопухом. Наполненное до середины, его полагалось относить на окраину огорода (“Интересно, почему содержимое этого ведра, – спрашивал иногда Лёня, – закапываю всегда я, а больше никто и никогда?”). Зато для мелких надобностей у каждого из нас был ночной горшок, и каждый аккуратно опустошал его под покровом темноты. Все члены сообщества исправно выполняли эти действия, кроме папочки, он отправлялся утром за газетами и по пути заглядывал в пристанционный туалет, выкрашенный белой известью, пропахший едучей хлоркой и по сравнению с нашим гальюном казавшийся настоящим достижением цивилизации.

В дом нужно было идти, балансируя по доске, которая вела на террасу, там стояла тяжёлая голубая лавка со спинкой и подлокотниками, мы называли её “пушкинская скамья”. Лёня говорил, когда-нибудь на ней будут сидеть молодые уваровские писатели у моей постели, а я буду с ними делиться секретами писательского мастерства. Пока там сушились какие-то тряпки и одеяла, а маленькие окошки террасы были завешаны пожелтевшим от солнца тюлем, порванным в нескольких местах. За ним жужжала муха и билась о стекло бабочка-бражник, прилетевшая ночью на свет электрической лампочки без абажура. Терраса была заполнена разными вещами от предыдущих хозяев – тазы, косы, грабли, сапожные колодки, стиральная доска, глиняные горшки, самодельные лыжи, даже длинное весло, хотя рядом никакой речки не было, ватник и галоши сорок пятого размера.

В этом благословенном месте мы провели тридцать с лишним лет, вырастили сына, принялись растить внуков и были искренне огорчены, когда пришла пора покидать нашу Уваровку в поисках иных начал.

…Улица Ленгника, улица Алунана, посёлок Зеленовод, 1-я Ленинградская, распахнутая калитка и – больше ничего, только чистое поле, ибо для бегущей по волнам, так говорила Фрэзи Грант, почитаемая Шашкиным, всюду одни волны, и среди них один остров; он сияет всё дальше, всё ярче. Я тороплюсь, я спешу, я увижу его с рассветом. Эй, люди, всё ли ещё собираете свой венок? Блестят ли его цветы? Не скучно ли вам на пыльной дороге?..

Анна Матвеева. Участки

Это у москвичей – дачи, а у нас, конечно, сады или вообще участки.

Пока москвичи “отдыхают на даче”, мы “корячимся на участке” или “пашем в саду не разгибаясь” (при этом пахать не разгибаясь могли как раз москвичи, а мы тем временем лежали в убогом сарайчике на продавленном диване с газетой на лице – и она мерно вздымалась от сонного дыхания, и ласково жужжала муха, и горячо пахло пенкой от крыжовенного варенья).

Название ничего не гарантирует, как и запись в реестре и диагноз.

Я равнодушна и к садам, и к участкам, и, наверное, к дачам. Городское животное. Мне подавай рёв машин за окном и распальцовку фабричных труб. Подают регулярно.

Но там, куда я привезла тебя, город вообще не слышен и не виден – разве что поезд вскрикнет вдали, как бы сам себя испугавшись. Здесь из домов – единственная замшелая пятиэтажка за сосновой рощей да аккуратно нарезанные квадратики участков с какими-то сторожками.