Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Нечётную сторону улицы замыкала дача известного писателя Бориса Полевого, кавалера множества орденов и трёх Сталинских премий, автора “Повести о настоящем человеке”, в которой он описал подвиг лётчика Алексея Маресьева. Почему-то в детском моём представлении автор и герой слились в неразрывный образ, и я была страшно удивлена, когда мы повстречали Бориса Николаевича, прогуливающегося на своих ногах по просёлочной дороге.

Все потомки наших соседей вьют гнёзда на родных пепелищах, кроме нас, поскольку Боря – единственный в Зеленоводе – отказался выкупить дом у государства, хотя ему не раз предлагали, и совсем недорого. “Зачем, – говорил он, – мне эта собственность? Меня отсюда никто никогда не выселит…”

Так что роскошный двухэтажный дом, окружённый бескрайним сосновым участком и фруктовым садом из тридцати семи яблонь ценных сортов, войлочными вишнями, а также клумбами благоухающих чайных роз, после ухода в лучший мир нашего дорогого дедушки любимый внук, предусмотрительно прописанный на даче, связав себя узами Гименея, обменял на крошечную однокомнатную квартиру в спальном районе Москвы, но вскоре развёлся и оставил её супруге Нинке, навеки исчезнувшей в полосе неразличимости.

В точности то же самое декларировал доблестный дед Степан, рыжий, веснушчатый, солнцеподобный предок мамочки, непримиримый противник частной собственности.

В шестидесятых в газете “Правда” выйдет указ: не позднее такого-то срока старые большевики обязаны сдать хранящееся у них оружие с целью расширить экспозицию Государственного исторического музея. Всё это были уже немолодые люди, многие давно выжили из ума, не ровён час рассердятся или испугаются. Старичьё повытаскивало из закромов маузеры да браунинги, казачьи шашки, кто-то прикатил пулемёт.

Только не Степан! В 1942 году к нему в Кратово уже наведывались с просьбой сдать парабеллум.

– Ни в коем случае, – дед ответил. – Как можно сдать оружие в такой сложный исторический момент?

Ему пригрозили.

– Я подумаю, – ответил дед.

Ночью он вышел в огород и закопал парабеллум под забором. Те весь дом перевернули – пистолета не нашли. Впрочем, Стёпа его так замаскировал, что и сам потом не нашёл.

Из оружейного арсенала деда сохранилась кривая турецкая сабля. В лихие девяностые мамочка преподнесла её в дар Музею революции – за неделю до его упразднения, судьба сабли теперь тайна за семью печатями.

С уходом Стёпы мы лишились не только деда и кратовской дачи с зарытым пистолетом, но и уютного домика под кронами исполинских лип на берегу Балтийского залива – с камином и чугунной кочергой, с косматым неухоженным садом, колючими кустами шиповника, боярышника, крыжовника, зарослями малины. Ничто не культивировалось, росло, цвело и плодоносило само по себе. И даже днём пахло ночной фиалкой, перебивавшей все остальные запахи.

Погода в Прибалтике непредсказуемая, ночами грозы, шум дождя в листве. Под утро дождь утихнет – запоёт соловей. За ним певчий дрозд – сначала сонно, без затей, а там пошла писать губерния: “Филипп-Филипп приди-приди чайпить-чайпить с-сахаром с-сахаром!..”

А в семь, как штык, дружок мой Валдис орёт из-за забора:

– Ko tu sēžot mājās kā govs? (Что ты сидишь дома, как корова?)

И бабушка Матильда в вечном дыме папиросы угощает его вареньем из алычи, произраставшей у нас на участке.

Казалось бы – теплолюбивое деревце, с июля до начала сентября его плоды обильно устилают почвы юга сочными плодами, из паданца местные жители на медленном огне варят кисло-сладкий ткемали. Илья Сельвинский посвятил цветущей южной алыче лирические строки: “…Всю Грузию окутала цветами, под пламенем полдневного луча белеет над Курою алыча, на склоне гор, увенчанных цветами…”

А наша-то красавица – на Рижском взморье! Немного искривлённая балтийскими ветрами, она старалась зацветать как можно позже, чтоб уж наверняка, с оглядкой, потихоньку-полегоньку, и то однажды вдруг вернулись холода, ветер с моря нагнал такие тучи, что выпал снег и завалил все веточки, готовые к цветенью. Мы думали, она не оклемается, ан нет: оттаяла, встряхнулась, и, как сказал поэт, рой мотыльков, застывших, лунных, нежных покрыл её, бедную, истрёпанную непогодой, потом зазеленели остренькие листья, а где-то в августе из них уже выглядывали жёлтые бока плодов.

Увы, дача в Пумпури тоже уплыла из нашей гавани – к неведомым землям, недосягаемым берегам. Случилось это так. Сын пасынка Степана Мишка Захаров устроил там прибежище для светлых гениев всех видов и мастей, авангардистов, рокеров, фарцовщиков, шарлатанов и прочих альтернативщиков, не имевших постоянного места жительства и определённых занятий. Гвалт и тарарам в доме девять по улице Юриса Алунана давно привлекал внимание блюстителей порядка. Это был лакомый кусочек, на который позарился местный участковый Айвар.

Дело докатилось до суда: кроме нарушения общественного спокойствия, Мишку норовили привлечь за тунеядство, ибо за свою вполне взрослую жизнь он умудрился не запятнать себя никакой трудовой деятельностью.

Мы с мамочкой прибыли из Москвы и лжесвидетельствовали, положа руку на “Конституцию СССР”, что обвинения Айвара не имеют под собой ни малейших оснований, кроме шкурного интереса заполучить наш сельский домик, под сводом которого ютится какой-никакой потомок участника двух революций и двух войн, покинувшего бренный мир и похороненного на Лесном кладбище в Риге на самой что ни на есть почётной аллее старых коммунистов.

Невзирая на пафос нашего выступления, дачу у Мишки отсудили, но и коварному Айвару она не досталась: в наш дом въехал крупный рижский функционер, партийный управленец.

Но пока – потрескивал огонь в камине, пахло гвоздикой, апельсиновыми корочками, корицей – русобородый художник Шашкин варил глинтвейн на всю ораву, праздник продолжался, несмотря на судебную тяжбу. Впрочем, Шашкин в Пумпури доживал последние деньки, он собрался идти по Руси босиком и с котомкой, а также с примкнувшей к нему Серафимой, монтажницей с “Мосфильма”.

С годами брат Мишка сгинет куда-то, исчезнет на крутых виражах, а вот гений Шашкин навеки пребудет со мной, до самых своих последних дней. Запойный читатель Грина, он потребует назвать их с Серафимой дочь Дэзи в честь “Бегущей по волнам”. Но его приземлённая тёща поднимет бунт и наперекор отцовской воле назовёт внучку Виктория. В ответ оскорблённый Шашкин вторично уйдёт по Руси, а в лоно семьи возвратится только тогда, когда Серафима родит ему новую дочку – на этот раз Дэзи! Хотя её все всегда будут звать просто Даша.

– И пусть скажут спасибо, – грозно говорил он нам, – что я не назвал её Фрэзи!..

На Лесном кладбище мы тогда навестили деда Степана: пышный мемориал с венками, помпезными одинаковыми надгробиями – бетонными “подушечками” с мраморными табличками, сияющими белизной, на которых чётко были начертаны имена ушедших в мир иной старых