Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

то музыкальные вечера, не надеясь застать её родных. За забором мужчина сосредоточенно копался под капотом автомобиля. Я спросил его, а тут ли живёт Танечка Коновалова. “Танечка? – удивлённо переспросил мужчина. – Татьяна Борисовна?” Я никогда не знал отчества невестки Нины Владимировны, она для нас всегда была просто Танечкой – улыбающейся, приветливой, с огромными добрейшими глазами и маленькими детьми-двойняшками Манькой и Ванькой. “Ну да, конечно, дома ли Татьяна Борисовна?” – снова спросил я. “Да, сейчас позову”, – отозвался мужчина и ушёл. Я ждал у калитки. Когда она распахнулась, передо мной стояла та самая, абсолютно узнаваемая, только поседевшая Танечка. Я спросил: “Вы меня не узнаёте?” Она внимательно вглядывалась в моё лицо: “Что-то знакомое, очень знакомое…” – “Танечка, я – Ваня Цыбин”. Она немного отшатнулась, на лицо вернулась её фирменная улыбка, а глаза засияли. Она положила руку на сердце и сказала: “Кого угодно ожидала увидеть, но только не тебя!” Мы обнялись, а потом часа полтора сидели на её летней кухне и жадно рассказывали друг другу о том, что случилось у каждого за более чем тридцать лет разлуки…

Дальше иду по посёлку. Так. Вот тут с Десантников направо. Мостик через речушку всё тот же. Поворот налево на улицу Жуковского. Немного в горку, и я оказываюсь перед воротами, за которыми бывший наш участок. Всё переделано и перестроено, от нашей дачи не осталось ничего. Нет наших деревянных забора, ворот, калитки, нет нашего каменного навеса при входе, нет сада, нет дома… Весь участок застроен – несколько трёхэтажных домов с балконами, видимо, всё это под сдачу отдыхающим. Кнопки звонка у калитки не увидел, да я и не стал бы её нажимать, будь она на месте. За эти ворота мне точно хода нет.

И только один электрический столб, практически вросший в новый каменный забор, остался тем самым, нашим! Вот ему я поклонился и сказал: “Здравствуй, мой родной! Я – вернулся! Уже нет Були, нет мамы, недавно ушёл папа. Нет Микаэла Леоновича и Володи Чернышёва, умерла Савушка. Нет почти всех тех, кого ты помнишь. А я – есть. И я приехал. Как оказалось, приехал к тебе. В этой конкретной точке ты – последняя ниточка, связывающая меня сегодняшнего со мной же в детстве”.

Спасибо всем моим родным за моё абсолютное счастье в этом удивительном краю. Спасибо за холмы и море, горы и солнце, за встречи с потрясающими людьми. Спасибо за Коктебель. Когда меня спрашивают, откуда я, то гордо отвечаю: “Я коренной москвич коктебельского разлива и петербургского купажирования”. Впрочем, Петербург в моей жизни – это уже иная, отдельная история, которую я когда-нибудь непременно расскажу.

Что бы ни было, одно могу утверждать точно – “Страна Коктебель” живёт! И это главное! А убедиться в этом просто – нужно туда приехать. Хоть один раз. И попытаться понять, что это такое – странный, расхристанный, дерзкий, где-то неухоженный, а где-то чересчур прилизанный, хаотично и разномастно застроенный, вызывающий диаметрально противоположные ощущения, но всё же такой обворожительный и любимый Коктебель!

Марина Москвина. Память дерева

… В лодку, неизвестно как появившись на палубе, вошла и села Фрэзи Грант…

Александр Грин. Бегущая по волнам

Без этого стука вагонных колёс я бы ужасно тосковала в Уваровке, особенно по ночам, когда горящие окна мелькали в листве и отражались на бревенчатой стенке, ну и без запаха огня из печки, даже едкого дыма из всех её щелей в нашей, прямо скажем, развалюхе, которую мамочка, давно мечтавшая о загородном пристанище, купила по совету старой своей знакомой Ленки Лебедевой, хотя обе друг друга на дух не переносили.

– Ты приезжай, – Люся говорила мне, – увидишь, какая прелесть, тебя калачом оттуда не выманишь. Будешь сидеть у окошка, распахнутого в сад, смотреть на цветущие сливы и писать роман, как Лев Толстой в Ясной Поляне, или рассказы, как Чехов в Мелихове, представь, и тому и другому достался заброшенный сад, так они его превратили в райские кущи!

Электричка Москва-Гагарин (когда-то Гжатск назывался этот город – что означает, не ясно, а вот Гагарин – это Гагарин, там появился на свет и рос первый незабвенный космонавт, говорят, сохранился их домик, наверно, похожий на наш), так вот, электричка сначала была битком набита, но час за часом пустела, а после Можайска остались и вовсе самые что ни на есть путешественники, готовые ради дачного бытия преодолеть сотни километров.

Едешь, едешь, сидишь на деревянной лавке, отполированной за полвека задами дачников, – помню, как, ошалев от трёхчасовой дороги, я выбралась из вагона: платформы нет, прыгай на пути, и привет. Пассажиры, которых нелёгкая занесла в столь отдалённый уголок Вселенной, двинули в сторону станции, волоча за собой сумки на колёсах, мне как раз в противоположную сторону, туда, где поперёк дороги застыл от края до края земли товарняк. Пара человек потащились в обход по обочине, а сорвиголовы вроде меня, спотыкаясь о рельсы, полезли под вагон.

И прям из-под вагона мне открылся классический пейзаж неизвестного художника “сурового стиля”: косая калитка, за ней тропа, едва намеченная в крапиве и чертополохе, мосток через овраг, заросший лопухами, дощатый покосившийся гальюн, корявый тополь с вороньём, встревоженным вторжением в их владения, полузасохшие яблони, плотно увитые диким хмелем, колодец за забором с громыхающим ведром на цепи… И тусклый огонёк в оконце крошечной приземистой избушки, где ждала меня счастливая обладательница этого сокровища, явно намекавшего, что наша семья в дачном смысле достигла своего дна.

Всё это после фешенебельных дач в элитных посёлках ближнего Подмосковья, а также милой сердцу Прибалтики, с водопроводом, горячей водой, газовыми плитами и прочими удобствами, полученными моими славными дедушками от государства в награду за непримиримую борьбу с самодержавием.

Мамочкин папа Степан Степаныч Захаров с детства громоздил баррикады на Пресне, валил телеграфные столбы, резал провода, водружал бочки, ящики, мешки с песком и телеги с чугунными оградами – всё для победы пролетариата! Провалы, аресты, Бутырка, Таганка, Якиманка, ссылка, солдатчина, Восточная Пруссия, битва под Танненбергом, Осовецкая крепость, Октябрьский переворот, Перекоп и переход через Сиваш, смерть Ленина, стычка Сталина и Троцкого… Стёпа так и сказал на XIII партконференции: “Троцкий со Сталиным только усы друг против друга топорщат, а об Ильиче забыли”.

Через неделю он был снят со всех руководящих постов и отправлен в Ставрополь на задворки строительства “нового мира”, чтобы не маячил в столице, где шло цементирование ядра партии, выплавка