Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

а? Нет, ну скажи мне, Маша, ну как же это возможно, чтобы твой сын, твой двенадцатилетний балбес, вот так легко встал на доску и уплыл чёрт-те куда с первого раза?! Я на Икше месяца два кувыркался с серфера, пока смог немного пройти на нём, а твой Ванька встал и пошёл!” Таривердиев был абсолютно возмущён. И я его отлично понимаю. Конечно, не сильно приятно, что какой-то сопляк с первого раза на его же серфере довольно далеко уплыл – да ещё на глазах у всего пляжа Литфонда, у всех “Писов” и их окружения!..

Дня два или три Микаэл Леонович, как показалось, дулся на меня, но потом вроде совершенно забыл об этой истории. Однако сколько я ни просил его дать мне возможность ещё раз попробовать прокатиться на серфере, больше таких “оплошностей” Таривердиев не допускал.

* * *

В семидесятых моя мама – Мария Георгиевна Цыбина – вслед за мужем, моим папой, о котором речь пойдёт чуть ниже, увлеклась планёрами. Понятно, что если супруг – сын одного из основателей советского планеризма и если он летает на горе Клементьева, то, конечно, супруга, как истинная женщина ХХ века, никак не хотела отставать от него и тоже начала подниматься в воздух на безмоторных крылатых машинах.

Мама, блестящая пианистка, с золотой медалью окончившая Центральную музыкальную школу при Московской консерватории, а потом с красным дипломом и саму Консерваторию, так преуспела в полётах, что быстро обогнала мужа и стала инструктором-планеристом. (Ещё она блестяще ездила на машине, и махнуть одной за рулём из Москвы в Коктебель для неё не было проблемой.)

В 1975 году, когда мне было шесть лет, мы с мамой приехали на дачу в мае месяце, пробыли там неделю и потом, аж до августа, жили не в посёлке, а… на горе Клементьева! Мама летала на планёрах, а я был предоставлен сам себе. Два довоенных здания планёрной школы разбомбили немцы, от них остались только фасады. Мы жили в палатке и питались тем, что готовили дежурные по кухне. Мы провели на горе чуть больше двух месяцев. Мама ежедневно по нескольку раз летала, и я уже точно мог определить, когда в кабине взлетающего планёра была она. Я болтался вокруг палаток и развалин старых домов, научился не бояться крымских колючек, подружился с собакой, обитавшей в развалинах, знал все профессиональные термины лётчиков-планеристов – если кто-то вспомнит, что летом 1975 года на Узун-Сырте бегал худющий мальчонка в белом подшлемнике (на горе всегда был ветер, и мама боялась, что мне продует уши), то это был я!

* * *

Ах, что за славная земля вокруг залива Коктебля:

Колхозы, бля, совхозы, бля, природа!

Но портят эту красоту сюда приехавшие тунеядцы, бля, моральные уроды!..

Владлен Бахнов, 1963

Жизнь “простых смертных”, кто приезжал в Коктебель за солнцем, морем и духом свободы, была довольно скромна. Снять, если получится, можно было простенькую комнатку с общими летними душем и сортирчиком во дворе и кучей таких же дикарей-соседей на одном участке. Причём размер комнатки был не то чтобы мал, она просто была сильно узка в бёдрах! Железная коечка с продавленной панцирной сеткой, тумбочка и табуретка – это всё, что влезало в сдаваемый закуток. Но и такому люди были несказанно рады. Чтобы занять приличное место на пляже, приходилось вставать ни свет ни заря, а когда из-за выемки песка прямо из моря для нужд бетонного завода природа вернула отнятое за счёт пляжей, властям пришлось года два возить грузовиками жуткие каменюки, насыпая новую пляжную полосу. С тех пор в Коктебеле пляжи не песчаные с мелкой галькой, а каменные. Благо за многие годы камни пообтёрлись и перестали резать ноги острыми краями.

Прокормиться в посёлке в то время тоже было непросто. Как правило, хозяева, у которых курортники снимали жильё, готовить не разрешали, поэтому бюджетных вариантов было два – или столовая “Волна”, что около почты и Дома быта, или на улице Десантников летняя столовая “Левада”, которую все называли исключительно “Блевада” и старались обходить стороной. Новички, не знавшие народного названия столовки, пытались там обедать, но, как правило, одним разом всё и ограничивалось. Секрет отвратности “Блевады” был прост – на летнюю практику туда посылали учениц тьмутараканских ПТУ общественного питания.

В двух гастрономах посёлка полки всегда были завалены бычками в томате, солью, дрянными конфетами и вереницей трёхлитровых банок с берёзовым соком. Этот постоянный ассортимент мог стоять там годами, а продавщицы периодически вытирали пыль с банок и консервов. Остальные съестные товары надо было ловить, причём если молочные продукты привозили в 8 утра, а очередь за ними начинала выстраиваться уже с 6, то буханки белого хлеба (чёрного в Крыму тогда отродясь не было) появлялись в продаже только после обеда. Такие продукты, как греча, сливочное масло, мясо, шпроты, колбаса, были в Коктебеле тех лет в диком дефиците, и спрашивать о них в магазине вообще не имело никакого смысла.

Всех выручал рынок: относительно дешёвые фрукты и овощи были основной пищей отдыхающих “дикарей”, с раннего утра ручейками стекавшихся к воротам базара. Да, чуть не забыл: иногда в кафе-магазинчик с названием “Ветерок” привозили отменных варёных кур. Откуда они были и как их готовили, не знаю, но с тех пор вкус сваренной пеструшки для меня практически деликатес.

Неподалёку от “Ветерка” располагались дома многих москвичей. К примеру, дача Габричевских. Известнейший историк и искусствовед Александр Георгиевич Габричевский был крёстным моей мамы и умер ещё до моего рождения. Поэтому я помню уже внучатую племянницу его жены – черноволосую и загорелую Ольгу Сергеевну Северцеву. К ней мы с Булей частенько ходили в гости. Или дача Шагинянов, где жили и известная поэтесса Мариэтта Шагинян, и её дочь, художник Мирэль Шагинян, и внук Сергей Цигаль, к которому потом присоединилась его супруга, актриса Любовь Полищук с сыном Алёшей.

Чуть дальше, на улицах Мичурина и Серова, были дачи лётчиков-испытателей, которые в двадцатых годах прошлого века имели прямое отношение к планеризму, а потом стали, не побоюсь этого слова, легендами высшего пилотажа не только самолётов, но и вертолётов. Всеволод Владимирович Виницкий – уникальный испытатель всех геликоптеров ОКБ Миля. Это он поставил какое-то несчётное количество рекордов на вертолётах Ми. Это он практически учил их летать в самых критических условиях. Стройный, подтянутый, немногословный и, как мне, мальчишке, казалось, холодно ко всем относившийся человек, ездивший на 21-й “Волге” с оленем на капоте.