Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

– Спасибо, дядя Мика!

– Какой я тебе дядя Мика? – грозно спросил Таривердиев, хотя по живым искоркам в глазах я сразу просёк, что передо мной добрейший человек.

– Хорошо, а можно тогда я буду вас называть дядя Микаэл? – выпалил я, запихивая в рот большой кусок сочного, тёмно-красного арбуза.

Таривердиев от такой ребячьей наглости ещё больше нахмурился, но сдержался и сухо изрёк:

– Я – Микаэл Леонович! Так и только так можно меня называть! Запомнил?

– Угу, запомнил, дядя Мика!

Все сидевшие за столом рухнули со смеху, а Микаэл Леонович, не понимая, чего все смеются, начал абсолютно серьёзно объяснять, что даже детям он не делает поблажек и что пусть ребёнок привыкает называть взрослого по имени и отчеству. Я, кстати, потом всегда называл его только Микаэлом Леоновичем, а он в ответ расплывался в радостной улыбке.

* * *

На пустом пустынном пляже,

Предположим, утром ляжет

Наш дорогой Мирзо Турсун-заде.

Он лежит и в ус не дует и заде своё турсует,

Попивая коньячок или “Алиготе”!

А все прочие узбеки, человек на человеке,

То есть – скромные герои наших дней,

Из почтенья к славе гения

Растянулись на каменьях,

Попивая водочку иль думая о ней…

Юлий Ким, 1963

При входе на территорию Литфонда, как я уже упоминал, стояли большие грозные таблички: “Соблюдайте тишину! Работают писатели!”, что правдой было лишь отчасти – вместе с литераторами на отдых приезжали и члены их семей, а это отдельная, весьма пикантная тема.

Настоящая писательская жена, как правило, была домохозяйкой и вела себя довольно тихо, обеспечивая надёжный домашний тыл своему литературному “гению”. Но стоило ей выйти “в свет” или приехать с благоверным на отдых – правила игры менялись мгновенно и кардинально. Жена становилась особой из “особого” клана, что позволяло ей “кидать понты” перед “нижестоящими” и, улыбаясь стиснув зубы, вынужденно “принимать понты” от “вышестоящих” жён. В иерархической писательской шкале жёнами учитывалось всё: количество и ценность премий, полученных писателем, число вышедших у него книг, театральных постановок, экранизаций, а главное, его членство в партии и приближённость к любой верхушке – от Союза писателей до ЦК КПСС и Верховного Совета СССР.

Кроме жён, писатели тащили с собой в Коктебель многочисленных родственников: детей, внуков, племянников, зятьёв, невесток, сватов… Всё это писательское окружение вело себя не всегда прилично, поэтому коктебельские “дикари”, снимавшие простенькое жильё в само́м посёлке и наблюдавшие за элитной писательской жизнью из-за забора, разделявшего пляж на привилегированный и простой, сочинили смачные прозвища основным обитателям Литфонда:

Писы или СовПисы – писатели или советские писатели.

ЖёПисы – жёны писателей.

ПисДети – писательские дети.

ПисДочки – писательские дочки.

МуДоПисы – мужья дочек писателей.

“Писы”, как правило, были заняты своими важными мыслями и не доставляли большого неудобства, а вот их “свиты” старались особо подчёркивать принадлежность к “высшему обществу”, и “МуДоПисами” стали называть любого, проживавшего в Доме творчества, кто пытался выпендриваться. А выпендривались порой не по-детски.

Однажды на литфондовском пляже крепко поругались две представительницы разных “Писовских” семеек. Одна хотела на старости лет наслаждаться криками чаек, шумом прибоя и завываниями ветра, а вторая, по молодости, желала громко слушать свою любимую эстрадную песенку, ещё и ткнув на магнитофоне автоповтор записи шедевра. После рукопашной с выдиранием волос… молодость победила.

Размеренная жизнь литфондовских пляжных завсегдатаев, изредка нарушаемая “разборками” “ЖёПисов”, дала первый серьёзный сбой, когда в Коктебеле появился Микаэл Таривердиев. Он вырос в Тбилиси и обычно ездил летом на грузинское или абхазское побережье Чёрного моря, но на несколько летних сезонов поселился у нашего соседа Володи Чернышёва. И ладно бы, если бы Микаэл Леонович просто тихо там жил, писал музыку и никак не будоражил фрагменты мозгов отдыхающей “элиты” Литфонда. Но нет! В то время в СССР только-только входил в моду виндсёрфинг, и Таривердиев, приезжая в Коктебель на своей серой 24-й “Волге”, привозил из Москвы ярко-красную доску с белым парусом и каждый день по несколько часов разрезал на ней волны коктебельского залива.

Когда на пляже Литфонда появлялся красивый, высокий, накачанный и загорелый Микаэл Леонович в наимоднейшем, сумасшедше василькового цвета американском неопреновом гидрокостюме, которых в СССР и видеть не видели, все “Писы”, “ЖёПисы” и прочие “МуДоПисы” жадно смотрели, как Таривердиев лихо заскакивает на доску, вытягивает из воды парус и с лёгкостью катается по волнам от Кара-Дага до Хамелеона. В эти моменты весь пляж покрывался толстым слоем чёрной зависти “Писов”! Особенно активно метали эту чёрную икорку, естественно, “ЖёПисы” и “ПисДочки”. Каждая из них тайно мечтала иметь рядом не бездарного муженька/папашу с бесформенным телом, пузенью и обвислыми сиськами, на которые очень хотелось предложить уже надеть лифчик, а такого, как Таривердиев: неимоверно талантливого, поджарого, красивого и умного! Сами понимаете, в те годы, что Таривердиев отдыхал в Коктебеле, на пляже Литфонда окололитературная тусовка обсуждала исключительно его.

Однажды, вволю накатавшись, Микаэл Леонович подплыл к берегу, где сидели мы с мамой, лихо спрыгнул с серфера и спросил меня: “Ну, хочешь попробовать?” У меня внутри всё вспыхнуло огнём восторга! “А можно?” – я не был уверен, что это не сон. “Конечно!” – ответил Таривердиев. Он быстро объяснил мне, как надо правильно стоять, как держать парус по ветру, как не терять равновесия. После краткого инструктажа я залез на доску, встал и взялся руками за трос, которым вытягивают лежащий на воде парус. Я очень старался, но никак не мог оторвать парус от поверхности воды, в мои двенадцать лет силёнок для этого явно не хватало. Тогда Микаэл Леонович, назвав хиляком, вошёл в воду, подал мне парус, и я, ко всеобщему удивлению, спокойно поплыл! В ту минуту ко мне пришло удивительное чувство свободы вперемежку с фантастическим ощущением власти над сопротивлением воды. Доска так легко скользила по волнам, а скорость стала весьма приличной, что я не сразу заметил, как позади остались буйки зоны купания и вода приобрела более синий цвет. Посмотрев в сторону берега, я вдруг понял, как далеко уплыл. В эту секунду налетел порыв ветра, который вырвал из моих рук парус, и я благополучно свалился в воду. Так же эффектно, как уплыл, вернуться обратно я уже не мог, парус лежал на воде как примагниченный, поэтому пришлось вплавь толкать серфер к берегу. А на пляже Микаэл Леонович ходил вокруг моей мамы и возмущался: “Нет, ну что же это такое,