Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

и Толстого. Читала-читала и стала экспертом. Девочка не дура: она не самоуверенный эксперт, а начинающий. Понимает, что глупо привязывать мальчиков к героям книг, так можно до чего угодно дойти – вот этот Муму, а тот Дед Мазай и зайцы. С другой стороны, не глупо: так чужой опыт делается немного твоим.

Пьер Безухов это девочкино прошлое. Вчера вдвоём на Комаровское кладбище забрели, мимо могилы Ефремова прошли, он спросил, не тот ли это писатель, что написал “Туманность Андромеды”, девочка закивала – да-да, как раз он её тоже любимый писатель, – хотя сроду фантастику в руки не брала. Но можно ведь и приврать, чтобы Пьер думал: “Вот какая романтическая натура, в туманностях знаток”…У Ахматовой постояли, девочка стихи шептала: “всё тебе: и молитва дневная, и бессонницы млеющий жар, и стихов моих белая стая, и очей моих синий пожар,”, “иным открывается тайна, и почиет на них тишина, я на это наткнулась случайно…”. Пьер смотрел в сторону, смущаясь от этого “я”, будто это всё ему – синие очи, млеющий жар… над ними качались сосны. Романтичная натура стихи любила, с любовью Ахматову читала, но одним глазом косилась: ну что, уже влюбился? Сердцеедка и сердцеведка знала, как это, когда влюбляются: влюбился это будто птичка залетела в клетку – щёлк, и дверь захлопнулась. Или барсук попадает в капкан – и щёлк, то же самое. Пьер Безухов в капкане, но ещё не щёлк.

На Щучку пошли, вода холодная, купаться нельзя, просто погулять. По дороге на озеро девочка показала “вот моя любимая канава, один раз я тут за сыроежкой наклонилась, а там – белый!”. И тут вдруг – щёлк! В глазах Пьера такой восторг понимания и близости, будто он сам только что нашёл белый. Влюбился!

Пришли домой, на веранде сидели, уютно в душах друг друга расположились, говорили о смысле жизни, компот пили. Девочка больше говорила, Пьер больше пил компот, но, когда говорил, девочка его понимала – распахнутые глаза, чуть приоткрытый в улыбке рот. Пьер этой девочкой, такой романтичной, понимающей, всю жизнь готов любоваться. Будь это в городе, всё слилось бы в череду разговоров на кухне, но на веранде в соснах всё как-то особенно происходит. Сосны, стихи, компот, и всё… любовь навсегда. Даже если это всего один вечер на веранде, всё равно навсегда.

…Таким образом, в башенке в данный момент девочкино прошлое и будущее. Будущее, как положено, в дымке и привлекательней прошлого. Будущее – внутренняя дрожь и азарт: получится ли?.. Долохов, в точности Долохов – некрасив, с жёстким, уже совсем мужским лицом. Обаяния – море. Плюс романтика порока. Опасный, непредсказуемый, авторитетов не признаёт, любимое выражение “мне пофиг”. Ему надо, чтобы она ему что-то красивое про него говорила, он не подозревает, что у других людей есть внутренний мир…. Играет на гитаре, поёт Yesterday All my troubles seemed so far away… в общем, берегись. Пьер Безухов – это надёжность, разве можно разбрасываться таким стоящим… но есть недостаток: ни страстей, ни метаний, ни мчаться в ночи, накинув шубку. Долохов – это риск, в омут с головой и пропасть. О надёжности и речи нет, изменит, бросит и глазом не моргнёт. Взгляд “мне пофиг, ты для меня как ещё одна монетка в копилке”, девочка вдруг испытывает мгновенную боль, будто душу расцарапали. Отвечает смелым от ужаса взглядом “посмотрим, кто кого”…Если подумать, зачем такое будущее? Ну как зачем… интересно!..

Так они проводят время в башенке. Прошлое молчит и любит. Немного важничает, мол, я-то знаю, каково это – любить. Будущее держится самоуверенно, имеет на девочку свои виды. Девочка сердцеедка и сердцевед, оживлена и возбуждена, влюблена в любовь. Бабушка стоит под лестницей как часовой.

– Идите гулять! – командует снизу бабушка. – О чём можно весь день разговаривать?..

– Об уроках, бабушка, – откликается девочка с интонацией “чтобы лучше слышать, бабушка”.

Насущных тем у них говорить не переговорить. Мальчики не стремятся пересидеть друг друга, чтобы остаться с девочкой наедине – что им делать наедине, целоваться?! Хотят сидеть все вместе и разговаривать, иногда поддевая друг друга.

– Кто важнее, друзья или родственники? – Друзья важней, друзей сам выбираешь. – Кровь важнее.

– А если бы ты узнал, что твой отец был полицаем? – Я не Павлик Морозов. – И я. – Я тоже.

– Настоящая любовь в жизни одна? – Одна. – Много.

– Бог есть? – Да. – Нет. – Не знаю.

– А кто чего хочет от жизни? – Ни от кого не зависеть. – Ну… э-э… что-то сделать… для людей. – Хочу, чтобы жизнь вокруг меня била ключом.

В каждом разговоре возникало кодовое слово или фраза, которую повторяли на все лады и смеялись. В тот раз было “чистейшей глупости чистейший образец”.

Заговорили о том, что такое откровенность, душевная близость, родственные души. Девочка говорит немного скованно “есть в близости людей заветная черта, её не перейти влюблённости и страсти…”, не декламирует, а как будто хочет мальчикам объяснить “теперь ты понял, отчего моё не бьётся сердце под твоей рукою”. Рассуждает: вообще, конечно, так и есть, но иногда… может быть, всего раз в жизни встречаешь родственную душу. Смотрит с намёком: она, она и есть родственная душа… для обоих. У девочки сегодня победительное настроение, ей кажется, что она так хороша, обаятельна и оригинальна… а прошлое совсем не ревнует её к будущему! Оба, и прошлое, и будущее, забыли, зачем они здесь, никто за неё не борется! Что бы такое сказать, чтобы подогреть дух соперничества?

– Мы все тут в Комарово чьи-то дети, вот его папа, например, заслуженный артист… – девочка кивнула на Долохова и спросила Пьера: – А твой папа кто?

– Это ты без папочки ноль без палочки, а я сам по себе, – неожиданно зло отозвался Долохов.

– А я вот не сам по себе. Мой папа – Андрей Петрович Иванов, – миролюбиво сказал Пьер Безухов.

Девочка торопливо кивнула “да-да, тот самый Иванов” и тут же сообразила – нет никакого знаменитого Иванова, а её тактично поставили на место. Вроде бы Пьер не обиделся, просто вдруг стало не о чем говорить.

Мальчики ушли, и всё стало неинтересным.

Внизу бабушка. Поёт вместе с радио “первая любо-овь, школьные года-а…”. Увидела девочку, из безмятежной бабушки-радиослушательницы превратилась в бабушкувысшую инстанцию, судит, выносит вердикт. “Эт-то ещё что?! Стыд-позор. Как ты смеешь… это не твои достижения… ты сама никто… пренебрежение к людям… высокомерие… посмотрим, чего ты сама стоишь…” Девочка мяукнула беспомощно “ты подслушивала…”, бабушка отмахнулась – “имею право”. Мерно выговаривает девочке “бу-бу-бу, бу-бу-бу”, кажется, что сейчас добавит “декабристы разбудили Герцена, Герцен разбудил