Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

так следили, должно быть, поэтому ему и нравилось проводить дни в цветнике. Несколько часов между завтраком и обедом, пока солнце набирало силу, можно было покопаться.

Присел на траву передохнуть. Услышал скрип калитки.

Сменщик без парадной чёткости подошёл к часовому и пожал руку. С минуту поболтали. Когда сдавший пост скрылся за забором, сменщик оглядел участок, даже не остановив на генерале взгляд.

Когда отрезал засохший бутон, укололся. Выступила кровь. Генерал, обычно угрюмый, улыбнулся – надо же, другая боль, какая-то более живая, не ставшая привычкой.

После обеда вывели на прогулку. Посёлок со спецдачами был выстроен вокруг небольшого естественного пруда. Это был своего рода рубеж свободы – самая дальняя точка, куда разрешалось ходить пешком.

Он шёл впереди. Сзади Адам и Илья. За ними солдаты. Процессией вышли к пруду. Покрыт ряской, три утки жмутся к зарослям рогоза. Одна нырнула, задрав хвост, и смешно болтала лапками.

Генерал сел на скамейку. Второй раз за день улыбнулся, точно на ужин будет сладкое. Сосны пошатывались и скрипели на ветру. С одной упала ветка. И снова гудел вдалеке поезд – но сейчас почему-то не навевал тоски.

На тропинке показалась другая процессия, во главе сосед – генерал артиллерии. Вывели одновременно. Редкость. Значит, зачем-то.

– Вы вчера пропустили наше собрание, – сказал тот после рукопожатия.

Выглядело это странно, словно два криминальных авторитета встретились обсудить дела. Солдаты, видимо поняв нелепость, медленно разбрелись по территории, оставляя при этом пленных в поле зрения.

– Был нездоров.

– У вас и правда болезненный вид. Кишечник?

– И он тоже, но скорее нет. Чувствую нервное напряжение. – И чуть тише добавил: – На днях выступал перед солдатами, строящими город неподалёку. Ну, нашими солдатами. Говорил о преступлениях немецкого режима.

– И ведь говорили правду, как мы уже выяснили.

– Кто спорит.

Помолчали. Присели на скамейку. Генерал и сам был скорее скамейкой, садовой мебелью, молчаливым и неотлучным из этого дома и посёлка.

– Позвольте вас позабавить, генерал, – артиллерист выдернул травинку и вертел её в руках. Над посёлком на небольшой высоте пролетал самолёт – рядом, кажется, аэродром.

– Попробуйте.

– Ближайший к нашей тюрьме населённый пункт называется Томилино. Конечно, вам ни о чём это название не скажет, как и мне, но мой переводчик объяснил любопытность: в русском слово “томить” значит заставлять чего-то ждать. Мне в этом видится некий знак. Держат нас здесь для чего-то, что-то нам ещё предстоит.

И артиллерист сделал такое выражение лица, словно генерал по движению бровей должен был понять, что именно.

За ужином действительно дали сладкое: сегодня к манной каше и каркаде принесли нарезанное яблоко, очищенное от шкурки, и миску клубники. После включили граммофон: в руководстве выхлопотали немецкую пластинку.

Решили сыграть в шахматы. Илья заметил, что генерал на самом деле нервничает сильнее обычного – поджимает губы, трёт подбородок. В шахматах Адам, как правило, соблюдал субординацию и поддавался начальнику. В этот раз заигрался и загнал его в угол. Генерал, кажется, не расстроился: долго смотрел на доску, думая, признать или нет, потом ухмыльнулся, хлопнул по коленям и встал.

– И зачем отдал слона, а? Дырявая моя голова.

Бурчал это “зачем” генерал ещё долго: несколько минут прогулки на веранде, во время вечернего туалета, пока поднимался в спальню. Даже перед сном мотал головой и весело шептал теням сосен в окне – зачем?

Так и не понял.

* * *

Проснулся с кашлем. Забыл закрыть окно, и за ночь комнату выморозило. На холоде запах сосен ещё сильнее.

Постучали, но не как обычно. Голос Адама, более сухой и исполнительный, попросил генерала вместо завтрака сразу пройти в кабинет.

Там его дожидались трое: адъютант, переводчик и военный, но в другой форме. Кажется, из каких-то особых структур. Этот, из структур, как бы упирался указательным пальцем вытянутой правой руки в блокнотный листочек, лежащий на генеральском столе. Рисунок. Деревянный дом с верандой, и сосны, сосны, сосны. Где-то за соснами, в перерывах, очертания вагонов товарного поезда.

– Рисуете? Неплохо.

При входе генерала Адам и Илья вытянулись – чего они не делали в обычной жизни. Там “генерал” было скорее именем, чем званием, сейчас случай другой.

– Товарищ, наверху рассмотрели ваше обращение и уполномочили меня передать ответ.

Заныл живот, саднило горло.

– Мы считаем вас прекрасным теоретиком и специалистом, ваши труды и разборы собственных битв, особенно последней, помогают в обучении наших военнослужащих. С радостью мы встречаем и смену ваших политических убеждений – уверены, природа Подмосковья этому способствовала. Мы, конечно, не звери и, взяв во внимание многие обстоятельства, в том числе ваши проблемы со здоровьем, решили разрешить вам поездку.

Генерал заложил сложенный кулак за спину и надавил им на поясницу.

– Соответствующее распоряжение главнокомандующего передано в должные инстанции, и до конца недели отправка вас на лечение в Ялту будет улажена. Надеемся, это пойдёт на пользу научным и идеологическим изысканиям.

Человек из структур кивнул и вышел. Трое оставшихся молчали.

– Адам, попросите сегодня завтрак не подавать.

Генерал поднялся в комнату и подошёл к окну. Гудел поезд. Близились холода. Сквозь стволы и домики он вглядывался в жизнь, где шли стройки, а дети шли в школы, где прятался за лесом посёлок Томилино. Ещё дальше письма и радиопередачи – советские, немецкие, прочие. У калитки нёс свой пост часовой, а в углу участка росли розы.

И когда коликой свело живот настолько, что генерал упал на пол и съёжился, он наконец понял зачем; понял, что именно такое наказание, вероятно, и заслужил, и даже улыбнулся, когда вбежавшие Адам и Илья уложили его на кровать и послали за доктором.

Елена Колина. Девочка на даче

Оммаж Окуджаве

Адрес первой любви – дача. Спросите любого, была ли у него любовь на даче, и перед его мысленным взором возникнет поцелуй за сараем, “А Машка выйдет?”, девочка в панамке, мальчик на велосипеде, и от воспоминаний этих в душе и в животе станет тепло и щекотно. На даче ко всем… ну, пусть к большинству приходит первая любовь. Этому есть очевидное объяснение: в холодное время года чувства спят, как медведь в заснеженном лесу. А ле-етом… Комарово! Свобода! На даче небо. И не общее небо, что в Летнем саду и на Невском, а своё, своё комаровское небо, свои сосны. Запахи тоже имеют значение. Одно дело – пахнет гарью и троллейбусом, и совсем иное – еловой веткой. В городе ты что делаешь? Уроки или телевизор смотришь. В квартире живёшь на плоскости, из пункта А