Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

А город наступал. Земли под домами нашей улицы понадобились отделению “Водоканала”, и тот готов был расселить жильцов по новым районам города. Но странные жители Подгорной не захотели покидать дома свои, вырубать яблони, что прививали саженцами, не пожелали расставаться, разъезжаться. Все, будто выходцы одного землячества, требовали от “Водоканала”, чтобы их заселили в новые дома вместе. Вскоре порушенная наша улица возродилась новостройками. Но это была не она, а какая-то совершенно иная, девственная улица среди улиц-соседок, к ней примыкавших, – Введенской, Садовой, Лазаря Четверодневного. И ради какого-то урбанистического розового уродца вырублен вишнёвый сад и яблоневый, проутюжены механическими гусеницами огородные грядки, развалена и сожжена садовая беседка, выкорчевана груша-каланча, порваны парниковые рогожи, изломаны в хлам качели, гамаки, садовые исповедальные скамьи самых тёмных зарослей, пущен в топку частокол забора вместе с ещё живой повителью, неотцветшими граммофончиками вьюнка.

Кто знает, какой пустяк его отвлечёт от главного?

Когда дом с земли срыли, Козевна оказалась за тысячу километров. А когда вернулась в свой город, увидала, что старики счастливы новосельем на улице, вернувшей себе название – Апостольская, как прежде, до бесовских переименований. Ну что ж, простила миру, раз уж новосёлы не горевали по разорённому Обществу слепых и ходили в гости к соседям по усадьбам, теперь ставшим соседями по лестничной клетке многоэтажки.

Так вот теперь в плюще прижаться бы Козевне виском к косяку и слушать, слушать, о чём они в саду говорят, вычищая из спелой владимировки косточки мельхиоровыми щупами, будто хирургическим инструментом. За разговорами работа шла споро. Вишня быстро перекочёвывала из одного десятилитрового эмалированного ведра: с необработанной – в другое: с очищенной. Бабушка ловко орудовала шпилькой, вынутой из пучка. А руки и передники у товарок как у первоклашек: в кляксах фиолетовых чернил от густолипкого вишнёвого сока. Марь Петровна рук не пачкает, раскладывает пасьянс за садовым столиком на витых ажурных ножках. И говорят они о той попрыгунье в белых колготах, с вишнёвыми кляксами на губах.

– У девочки прекрасный слух. Она моментально запоминает стихи на французском.

Это Марь Петровна.

– Так любая запомнит, повтори ей тысячу раз ваши шансоны.

Это Наталь Пална.

– А вот вы французского от одесского не отличите, сколько ни повторяй.

Это Марь Петровна.

– Ничего из неё не выйдет… Пропрыгает всю жизнь стрекозою из басни.

Это мама.

– Нет, Козевна определённо станет актрисой.

Это тётя.

– Ни за что! В наш педагогический отдам. В театральных одно баловство.

Это мама.

– Хочу быть Козеттой, а не Козевной.

Это я.

– А лучше б Козочке сыскать своё собственное – отмеренное. Пусть счастье её никому не помешает, ни людям, ни Богу.

Это бабуля.

Я стою и реву, слёзы размазываю кулаком вместе с поплывшей тушью. И подмечаю, как бабушка зорко следит за дедом, вышедшим из сада с решетом, полным коришни, мельбы, грушовки, и остановившимся перед скамьёй под окнами зала. Дед поражённо уставился на угол дома, где я притулилась к шершавому плющу и обнимаю косяк, как после разлуки не чаявшего свидеться родственника.

– Ты что, Вавилыч?!

Это бабушка.

– Да вот они, варнаки, моду взяли! Тропу проложили по плющу. А я их логово сейчас кипятком…

Это дед.

– Тю… Пугаешь. Я сегодня чего-то и так тереблёная, сама не пойму.

Это бабушка.

А дед уже несёт жестяной чайник с огня. И я неохотно выбираюсь из своего укрытия, а то ненароком вместо муравейника в трещинах фундамента ошпарит мне ноги.

Досижу, побуду с ними, с теми, что давным-давно ушли, дождусь, пока спать не разойдутся. А по исцарапанной плющом мокрой щеке моей скользит ручной муравьишко из нашего сада. Но я не вижу рыжих лапок, только чувствую их бег, будто и сама сегодня слепа куриною слепотой. Пусть ползёт. И пусть женщине, уткнувшейся в коленки, прохожий процедит сквозь зубы “пьянь подзаборная”. А я вслед ему возражу “ну почему же подзаборная…” и, не распрямляясь с карачек, отодвинусь от розовой отштукатуренной стенки банка. Только прохожий не расслышит, не оглянется.

Андрей Никоноров. Фон

…Никого не дано искусить

в подмосковном Эдеме на даче.

Ефим Бершин

“…и хотя я поражён гостеприимством и благодарю Вас за заботы, прошу, рассмотрев вышесказанное, отпустить меня в Германию, к жене”.

Переводчик поднял взгляд, генерал кивнул и остался в комнате один.

Это происходило редко – кроме охраны и адъютанта, рядом всегда был переводчик. Забавно, думал генерал, столько людей просто для того, чтобы… Что? Бежать некуда, свести счёты с жизнью не смог бы, как не смог перед сдачей в плен.

В комнате пахло смолой и деревом. Выглянул в окно – стволы сосен уходили из рыжего в розовый, если чуть повернёшь голову – слепит солнце. Со второго этажа виден соседний участок – пустой. Соседи со свитой гуляют в другое время, чтобы не пересекались. Генерал решил, что участок и дачу будет называть своими, чтобы легче, чтобы как бы дом. У калитки часовой, молодой парнишка, в углу у забора – цветник.

Ветер подул в лицо – генерал прижал ладонь ко лбу, провёл по впалым глазам, на щеках и подбородке уже щетина. Завтра бы побриться. Снова двое будут за спиной.

Закрыл окно. Вообще дни теперь не дни, а не пойми что, шатаешься и шатаешься. Тихо, как будто в доме никого нет – ловишь момент, как маленький, когда все ушли и по ощущениям вот-вот вернутся, и есть небольшая возможность почувствовать себя хозяином, доходящая до странного волнения внизу живота, в кишечнике.

Это иллюзия. Какой пустой дом? Просто ненадолго застыл перед ужином – и вот уже в дверь стучится Адам, адъютант, и кишечник болит долго без еды.

Вообще генерал не ожидал такого снисхождения к пленному и к болезням пленного, в письме на слове “заботы” нисколько не заигрывал с вождём, а правда был благодарен – и за повара, и за диету, и за человеческое отношение, которое он, может, и не в полной мере заслуживал.

Кормили славно, повару отлично удавалось сделать пресную еду вкусной. Генералу подали первым – котлеты на пару из индейки с отварной гречкой, некрепкий чай без сахара. Адама, хотя диета ему не полагалась, кормили тем же. Иногда, в хорошие дни, после основного блюда предлагали печенье или печёные яблоки, но сегодняшний день хорошим не был.

За столом сидели вдвоём, сидели