Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

не бабы Лёли и не Бабани) деда вызывали в органы. Пришлось ехать в городскую прокуратуру. Благо городской прокурор оказался, так же как и сам Вавилыч, недавним фронтовиком, трезво отреагировал на кляузу жениных сестёр: Вавилыч якобы их хлеб из печи выкидывает. А хлеб, как известно, всему голова, да ещё в послевоенное время. И дед, послушавшись прокурорского совета – отселить, покупает вековухам полдома в городе, на Чапаева, что через горбатый мосток у базара.

И долгие годы мы ходим мостком и базаром к ним в гости на Чапаева. И после раздолья и веселья бабушкиной и дедовой усадьбы всегда в том, другом дому скучно, как скучно бывает у девственниц, одиноких перестарок. И всегда противно миновать уборную с давно не вычищенной выгребной ямой, тот кислый запах так стоек в памяти. И всегда чувствуется подспудная зависть сестёр-вековух к Лине, щедро пустившей корни в жизнь. Но бабушкино милосердие не имеет предела. Да и баба Лёля и Бабаня с годами смиряются, единственными своими близкими считая сестриных внучат да Вавилыча, которого прежде оклеветали. Да что теперь говорить. И Бог с ними. Христовы невесты.

“Моло-о-окау… моло-о-окау…” — Козевна с сёстрами и братом слышали чинный призыв молошницы и вторящий ему грохот тележки много лет подряд. Просыпались, а уже детство изжито, уже – подростки.

“Моло-о-окау… моло-о-окау…” – просыпались, а уже сами родители. Теперь дом на Подгорной срыт. Яблоневый сад вырублен, остались в сторонке испуганные, жмущиеся друг к другу сиротливые соседские вишни.

После переселения Вавилыч с Линой доживали последние годы в кирпичном доме, в отдельной квартире со всем своим скарбом, со своими прежними привычками и традициями: с тем же строгим иконостасом, комодом-старожилом, с пирамидой подушек под “свадебной фатою”, с вазами синего и зелёного стекла, с произнесением будничных трапезных молитв и чтением на ночь Псалтыри, в круге уюта оранжевого абажура и под тёплым огоньком лампадки. Только запахи изменились: не было чулана с сушёными яблоками и наливкой, не было разноцветных флоксов. Не заходил больше на сидр однорукий Война. И здесь всё реже слышалось привычное: “Моло-о-окау… моло-о-окау…” Из прежних запахов остался только чад лампадного масла и свечей.

Но дух Подгорной устоял, пережил переселение в новые стены и по-прежнему питал домочадцев чудодейственной силой. Старики по слабости здоровья не могли ездить в “свою” церковь за город, но узнавали обо всех событиях в околоцерковной жизни. Их волновало, что после смерти отца Владимира на служение прибыл молодой священник, высланный из столицы в провинцию за какие-то прегрешения в поведении, прежде работавший водителем грузовика и окончивший ПТУ. Семейным укладом его правила попадья, что, правда, не мешало периодическому появлению синяков на лицах у обоих. Синяки те частые смущали прихожан, новое появление отметин вызывало перешёптывания и недоумение у причта, но роптать на священника не полагалось.

Отчего так выходит? Когда ты дозрел до вопросов о смысле жизни, о мире, о смерти и твои сомнения мог бы разрешить самый мудрый из рода, оказывается, что спросить уже не у кого.

Ты вырос, а мудрый вернулся туда, откуда мы все пришли.

Первой ушла Лина.

Известие, от которого сердце саднило мучительно непереносимо, будто проводишь ладонью по неструганой доске, против зазубрин.

Время словно спрессовалось.

И наступила пауза в существовании…

Пока мы добрались из столицы, бабушку уже соборовали.

Притихшая, уменьшившаяся в росте, умиротворённая, милая бабушка Лина лежала в гробу с венчиком на челе.

В комнате спрессовалась тишина, бьющая в барабанные перепонки так, что вот-вот лопнут. А за стеной приглушённые звуки и лишняя суета. Будто люди боятся, остановившись на миг, остаться без дела, потому что тогда ничто не будет отвлекать их от горя.

Как нелепо и странно среди благодати и круговерти, с утра, совсем ещё рано, услышать известье о смерти. И мир почему-то не рухнул и даже не вздрогнул, не стал сумасшедшим. И только голос на кухне всё говорил об ушедшем.

Запахи казались знакомыми, но одновременно чужими. К смеси терпкого аромата лампадных масел, растворённого в комнатной духоте густого нагара свечей и настоя свежезаваренного валерианового корня добавилось что-то ещё, еле уловимое, неописуемое, но явно присутствующее. Оно примешивалось к привычному, но было чужим, нездешним.

Теперь не упомнить, что тогда говорила Козевна бабушке, торопясь, сбиваясь, винясь, застигнутая врасплох известием о её уходе, оставшись с нею наедине в “притихшей” комнате. Смущало странное чувство: казалось, бабуля задремала, прилегла на минуточку и уснула; будто все вокруг поторопились, обманулись, приняли сон за Конец.

Вавилыч был потрясён разломом привычного. Он женился на Лине, когда той едва исполнилось шестнадцать, посватавшись сразу после рождественской ярмарки, на которой познакомились. Пережил вместе с Линой голод, коллективизацию, арест и заключение в тюрьму в период раскулачивания, потом рождение четырёх дочерей и смерть двух сыновей, мальчики почему-то у них не выживали. Дед перенёс тяготы Отечественной, дошёл от родных мест до столицы Германии, освобождал берлинское метро и Tiergarten, цел и невредим вернулся в дом, сбережённый и хранимый молитвами своей жены, чтобы доживать век вместе среди высаженных в огороде саженцев яблони. Тогда ещё сада не было.

Извечный вопрос, раздирающий душу: на кого ты меня покинула?

Солнечные лучи, падая вниз из-под купола, освещали только середину храма и оставляли в густой полутьме левый и правый клиросы. В храмовой домовине пахло кадильным дымом, свежим воском и ещё чем-то специфично церковным.

Гроб поставили в самый центр солнечного круга, будто вычерченного козьей ножкой по выщербленному дощатому полу.

Вавилыча посадили рядом, на деревянный табурет. Отчего-то именно Козевну попросили встать за спиной деда так, чтобы тот смог на неё опереться. Так и застыли перед алтарём втроём: бабуля с венчиком на челе, дед на табуретке и Козевна у него за спиной. А с алтаря строго и взыскательно смотрит лик, перед каким не соврать, не притвориться.

Остальные родные стояли чуть поодаль. Кто-то отлучался, кто-то присоединялся. Поминальный обед готовился в строгом соответствии с заказом “матушки”. Оказалось, что в спешке забыта сметана высокой жирности, а заменить её на низкокалорийную из имевшегося попадья не дозволила. Послали гонца на рынок исправлять оплошность.

Шло отпевание. Расставались с бабушкой.

Боковым зрением, через набухающую в уголке глаза слезу, как через увеличительное стекло, Козевна заметила возросший в размерах огонёк дедовой свечи, который почему-то стал крениться влево. Вавилыч стал заваливаться на сторону, сползая с табурета на пол. Наклонившись за свечой, Козевна оказалась прямо над лицом деда. Оно поразило растекающейся мертвенной бледностью. Глаза его закатились, на лбу выступила холодная испарина, рот приоткрылся. Пахнуло сырою землёй, самыми глубинами