Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

В прохладные дни дом грела огромная побелённая печь, разговаривающая на своём, непонятном языке. В ветреную погоду взрослые плотнее задвигали вьюшки, а мы, сидя на крошечных скамеечках возле открытой дверцы и глядя на белёсо-синие язычки пламени, мечтали о приключениях. Втягивая носами горьковатый дымок, струившийся от лучинок, наструганных сапожным ножом, придумывали истории и путешествовали вместе с Гюго, Сабатини, Дефо.

Удивительно пахли домашние Псалтырь и Евангелие: старинными временами, чьей-то далёкой жизнью, чужими слезами. Святые книги в твёрдых потрёпанных футлярах со сломанными резными застёжками, с замусоленными углами внизу страниц, сохранили пятна восковых свеч, при которых их, видимо, читали прежде неизвестные нам “Сергей и Иванъ”, оставившие о том запись чернильным карандашом.

Летом в доме был стоек, но одновременно и удивительно тонок аромат белых, розовых, фиолетовых флоксов. Ими ежедневно заполнялись прозрачные вазы синего и зелёного стекла, попеременно выставляемые на бордовую скатерть стола, отороченную золотой канителью. Благоухание флоксов, нам казалось, вносило в загородную жизнь флёр неведомого Парижа.

Особым запахом обладал чулан. Проскользнуть в него удавалось, когда бабуля отпирала заветную дверцу на террасе по какой-либо хозяйственной надобности. Здесь смешивались ароматы сушёных яблок, венчиков укропа, вишнёвой наливки, лаврового листа, липового цвета, бочкового помидорного рассола, подсыхающего сыра из мышеловки и нетронутой залежалой пыли примерно полувекового веса. В чулане, казалось, время совсем не двигалось, его можно было взвесить на погнутых чашах металлических весов. Гирьки к тем весам-уточкам были самыми интересными из неодушевлённых обитателей чулана; они хранились в специальном деревянном сундучке, а самая малая из них была не больше ноготка на мизинце Козевны. Объявлялись в чулане набегами и одушевлённые обитатели – мыши. Но с ними в особых отношениях состоял Дымок, короткошёрстный серо-дымчатый кот, который оставил на левой руке Козевны память о себе. Мышами в чулане не пахло.

Чуланные вишнёвая наливка или яблочный сидр приберегались для гостей и доставались с полок в особых случаях. Иной раз дед Вавилыч тайком от суженой – Лины Климовны – наливал по рюмочке себе и Войне. А дети всякий раз, когда однорукий фронтовой товарищ приходил в дом на Подгорную, бежали гурьбой, торопясь сообщить о его приходе взрослым, и кричали наперебой: “Война пришёл! Война пришёл!”

Сад занимал особое место в жизни домочадцев. Ему поклонялись, словно язычники. Сад казался одушевлённым. Главной достопримечательностью, душой и сердцем его считались раскидистые яблони. С нашими пепин-шафраном, коришней, бельфлёр-китайкой соседские мельба и грушовка соревновались в спелости и весе. Грузные их ветви низко нависали над покатыми крышами дома, сарая и садовой беседки. Созревая, плоды веско грохотали по раскалённому сурику железа, пугая разморённого Дымка.

Вечерами над садом низко-низко, на бреющем, играли в “казаки-разбойники” стрижи, которых все почему-то принимали за ласточек и пытались определить по их полёту погоду, не доверяя сводкам Гидрометцентра. Сад оставался другом и исповедником каждому из нас, нашей обителью мира. Сад был нашим Ноевым ковчегом. А в форточке бабушкиной светёлки каждый вечер расцветала Полярная звезда.

На садовой лавочке или возле круглого столика усаживались соседка Марь Петровна, разучивающая с Козевной песенку на языке своей молодости – французском. Другая соседка, Наталь Пална, восседала на крутом семиступенчатом крыльце, как на высоком троне, возвышаясь над забором и обозревая окрестности по соседству. Сосед Афанасий Афанасьевич шёл с работы в белом парусиновом костюме, штиблетах, в соломенной шляпе на гордо поднятой голове и с рыжим кожаным портфелем в руках важно, делая вид, что повседневные посиделки его не интересуют. Через некоторое время и он в белой майке заинтересованно присоединялся к общему оживлённому разговору, словно, отставив портфель в сторону, отставлял и свою должность вместе с шелухой городской бессмыслицы.

Зимний сад тоже имел своё настроение. Его набросок вычерчивался пунктирно-строго, но грациозно и графично чёрным по белому, витиевато-причудливыми сучьями и ветками по белизне. Снег сада нёс запах обновления, свежести, запах предстоящего праздника. Зимой детям, съехавшимся на каникулы, непременно изготавливалась ледяная горка. Дед таскал из дома во двор вёдра с горячей водой и обливал ею огромный сугроб, собранный листовой лопатой. От полных вёдер шёл густой горячий пар. После устройства горки Вавилыч принимался за каток, заливая дорожку от знаменитой исповедальной лавочки под окнами бабушкиной светёлки и до спуска к воротам с калиточкой. С чердака вытаскивались салазки, и – ух… с горки кувырком почти на улицу со двора.

Ёлку ставили только для внучат. Если внуки не объявлялись на новогодние дни, на Подгорной не особо и отмечался новогодний праздник в ожидании праздника гораздо большего – Рождества Христова.

Вавилыч не знал, что существует пластмассовая хвоя. Или знал, да упрямился? Каждый год в канун праздника он отправлялся по тракту через цыганские Шумаши в боры Солотчи. Бродил в чащобе и возвращался весь в метельной пудре с мохнатой добычей.

Оранжевый тканевый абажур с шёлковой бахромой собирал родню в зале под кругом света. По прошествии времени зима непременно перерастала в лето, менялся домашний уклад, менялись занятия, сменялись запахи времени года, запахи дома и жизни. Не менялся только круг света под абажуром, падающий на бордовую скатерть с золотой канителью.

Только здесь, в этом загородном доме не гнались за временем, неспешно перебирали гречку, отделяя сор от зёрнышек, зёрна от плевел. Здесь учили Козевну перед Праздником Праздников начищать до блеска зубным порошком из круглой бумажной коробочки потускневшие подсвечники и медные складни-триптихи. Здесь научали вязанию, шитью и старославянской азбуке. Первые трудные петельки были сделаны с бабушкиной помощью – лицевая, изнаночная, лицевая, изнаночная. Так вязалась жизнь. “Уроки кройки и житья”, как сказал поэт.

Когда Бабаня – Линина сестра, снова маленькая, слабенькая, ссохшаяся, лежала в дедовой комнате-пенале под образами на детской кроватке с металлическими шишечками по бокам, её морщинистые, прозрачно-чёрной кожи пальцы суетливо бегали поверх канёвого одеяла, будто собирали чего. С настенного ковра волооким взглядом на старушку косил плюшевый олень с развесистыми рогами. Повторявшийся бег пальцев казался странным, чудным. Уже многим позже в книжке Басинского встретилось: “Было очень похоже на настоящий конец. Вплоть до смертных судорог и обирания (характерные движения руками перед смертью)”.

Бабаню хоронили дед Вавилыч и бабушка Лина, прежде взявшие её в свой усадебный дом и ухаживавшие за ней, лежачей, с год. Переворачивали от появления предательских пролежней, обмывали, перетирали до мякоти пищу и кормили с ложечки больше девяти месяцев.

И старики уже не помнили, как в людоедские времена по прихоти Лининых сестёр Лёли и Ани (тогда ещё