Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Промелькнула мысль: вот он, запах смерти! Он умирал. Он уходил. Еле сдерживая на руках вес дедова тела, прерывая службу, Козевна закричала: “Помогите же!” Братья подхватили деда на руки и понесли обмякшее тело из церкви. Подбирая с пола упавшие свечи, Козевна слышала, как “матушка” отчитывала родственников за прерванную службу и грозно цыкала на примолкших певчих. “Господи, помилуй! Господи, помилуй!” – спешно заголосили певчие, оправившись от смятения. Вслед за братьями и Козевна устало вышла на крыльцо посмотреть на деда. Того усадили на лавку, расстегнули ворот рубашки, кто-то сунул под нос вату с нашатырным спиртом. Проходили секунды… Свежий воздух наполнял лёгкие деда, к Вавилычу возвращалось сознание. И он всё понял: “Лина звала. Эх, не дали уйти”.

Вернулась на пост к пустой табуретке у гроба бабушки. В ноздрях и где-то глубже застрял неприятный запах испугавшей, преждевременно показавшейся, но отступившей восвояси смерти.

Лишь бабушка оставалась по-прежнему бесстрастна, неприступна, сосредоточена, отрешена, будто была уже не здесь, но ещё и не Там, принимая неведомое. Лицо её выдавало, отражало трудную работу, идущую внутри и вне.

Внуки выстроились вдоль гроба, подходил момент прощания. Каждый справлялся с горем как мог. Пение псалмов чередовалось с монотонным чтением священника и недружными всхлипами.

И тут наше сосредоточенное скорбное молчание, наше страдание над бабушкой резко нарушил шипящий, змеиный звук приглушённого голоса попадьи. Она суетливо металась между плачущими родственниками, расталкивая, распихивая их, поочерёдно приближаясь к каждому, тыча в спины и шипя: “Чего не молишься?! Как крестишься?! Кланяйся! Кланяйся!” Плачущие недоумённо замерли, застигнутые врасплох чужим напором.

Через широко раскрытые врата притвора толпой вышли на крыльцо. Высокое солнце молодой осени почти по-летнему отдавало тепло, встав над старообрядческим кладбищем у Скорбящей и над дорожкой, по которой торжественно потекло панихидное шествие во главе с качающейся на плечах, как на волнах, бабушкой.

Вавилыча вели под руки по направлению к могиле, вырытой на давно присмотренном участке, где рядом намечено и “его место”. Чем ближе подходили к разверстой яме, тем явственнее слышался запах растревоженной земли, мягкой, ещё не схваченной морозом и легко осыпавшейся с лопат. Вид бурой котловины пугающе притягивал взгляд. Раздавалось длинное: “Новопреставленную-ю-ю…” После слышалось короткое: “Заноси. Подтяни. Опускай”.

Милую нашу Лину, тёплую, хлопотливую, ласковую, сейчас, теперь, навсегда в землю?! Вот в ту холодную яму?! Рот зажимаешь выданным по случаю белым платочком, давишься рыданиями, как сухим творогом, всхлипываешь, не сдерживаясь, уже не стыдишься своих слёз и даже мужских рядом…

И тут всю торжественную прочность церемонии, всю скорбь и тоску прерывают возгласы подоспевшей попадьи“ матушки”, которая, всплёскивая руками, перебегала от одной к другой из знакомых старушек и фольклорно злобствовала: “Не сподобится погребению! Не сподобится погребению!”

Кто? Лина? Не сподобится погребению? Наша нежность? Наша тихая мудрость? Какая-то сила сорвала Козевну с места, вырвала из монолитной в одном горе родни, толкнула навстречу злорадствующему голосу. Унять! Убрать! Урыть! Козевна ринулась вперёд, в мгновение ока оказалась перед попадьёй, успела только, протянув руки, выкрикнуть той в лицо несколько бессвязных слов: “Ты?! Не сподобится? Она всю жизнь… Тебя ещё на свете…” Кто-то из родных по-мужски крепко перехватил из-за спины поперёк тела, удержал. Тотчас обмякла. Ещё секунда, и ударила бы, пихнула бы фольклорную кикимору на чужие оградки и кресты. Какие-то старушки стали укорять зарвавшуюся за несдержанность нрава, неподобающее поведение. Правы, тысячу раз правы, слава богу, не сотворила тут же большего греха, чем сотворила. Лина исподволь учила пониманию, кротости и всепрощению, покладистости и покаянию. Стыдно перед бессмертием смиренной души её.

Напоминанием о человеке остается холмик с завядшими цветами – край его жизни и фотокарточки в семейном альбоме. И не ощутить снова, не дотронуться, но и не отпустить. Помнится запах – аромат сдобы и молока, помнится тепло ладоней. Где-то теперь ты пребываешь, бабушка – ангел наш?

Когда-то Козевна спросила: неужели люди, расставаясь на Земле, больше никогда не встречаются? А Лина, нисколько не удивившись вопросу, отвечала: “Ну почему же. Будет ещё одна встреча. Сойдутся пути. По длинным дорожкам навстречу будут идти люди, а встретившись глазами с родным человеком, узнают друг друга, молча поклонятся и разойдутся”. Какое разочарование! И это всё?! И не обнять? Не наговориться? Так ради чего же?.. В чём же смысл?.. Лина оборвала взглядом недоумённое негодование, строгие в тот миг глаза словно проговорили: “Не нам решать”.

Пусть не нам решать. Но будем ждать обещанной встречи в бесконечной веренице новопреставленных. Пусть без слов и объятий, но ещё раз увидеть родные лица и безусловную любовь. Где-то ты теперь пребываешь, бабушка?..

Церковь ваша по-прежнему не процветает. Ходят в неё доживающие свой век старушки-староверки. Правда, за последовавшие новые прегрешения прежнего батюшку вместе с попадьёй сослали куда-то ещё дальше нашего захолустья.

От дома, огорода, сада, соседних дворов остался нынче только взгляд: перспектива в чужие участки на задках нашего сада. На месте дедова дома с садом построили розовое здание банка. Розовое, понимаете?! И если зайти вперёд, встать к нему спиной и не оглядываться, то в конце бывшего сада, за бывшим помидорным плато и мшистым бугорком могилки Дымка, будет почти тот же вид, что и прежде: накренившийся низкий забор, а над ним нависающие двухэтажные жёлтые соседские домики, еле прикрываемые остатками вишнёвых посадок. И хочется думать, что за спиною всё те же яблоньки, флоксы, весы, гирьки, вазы, гамаки, качели, салазки, узорчатые подзоры на кроватях, лавочка в саду, слоники на зеркальной полке дивана с валиками, всё то же золотистое время.

За спиной сад – обитель, спасительный Ковчег. За спиною – такое детство, которое ещё заслужить. Будто собрали запахи в пригоршню и дышим ими, как гербарием из садовых трав и цветов, счастьем дышим. Памятью дышим. Памятью и живы.

2. В палисадниках их новостроек

Да. Вот именно. Мне совершенно не интересны высотки, эти клетки для канареек в поднебесье. У новостроек не завелось прошлое. У них нет сквозняков. У них там, на двадцать пятом, даже окна не открываются. Забирайся ко мне на подоконник, малыш. Тут такое, что заставляет прилипнуть к стеклу и даже распахнуть створки. Я расскажу тебе, как падаю ниц перед полинялыми каменными двушечками и обшарпанными трёшечками нашей окраины. Преклоняюсь перед деревянными городскими усадьбами с семиступенчатыми крылечками, с арочными складнями окон, с ажурными наличниками над кривенькими ставенками. Тут у нас ветер, дом и человек – одно целое. Тут внезапный сквозняк перед грозою куцую гардину превращает в бизани парусной яхты. Тут в радостном