Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

молча. Абажур рыжим светом окрашивал кружевную скатерть. Тарелки из-за кружева стояли немного неровно. Солдат охраны устроился на деревянном стуле у двери. Приборы механически стучали по тарелке, на стене тикали часы. Иногда ужинали вместе с соседями по даче – другими статусными военнопленными, хотя и сильно уступавшими ему в звании. Разговоры с ними были пусты, но необходимы – как и сам ужин. С Адамом можно помолчать.

– Адам, – сухие пальцы шуршат салфеткой, генерал промакивает рот. – Вы не могли бы пригласить Илию?

– Разумеется, герр.

Поднялись из-за стола. Генерал не выговаривал мягкий знак, имя Ильи, переводчика, оттого получалось у него нечаянно старомодным. По-русски выучил всего несколько слов, в частности “спасибо” повару. Больше не стремился: помогало видеть в своем положении временность.

Темнело чернильными сумерками. В брюках и кителе без опознавательных знаков генерал вышел на веранду и сел в плетёное кресло. За ним, тенью, солдат – остался у двери. Ещё тепло, поют птицы, вдалеке гудит поезд. Вообще отсюда отлично слышно железную дорогу, и от этого звука вечерами тоскливо.

Адам пригласил переводчика на веранду и скрылся в доме. Генерал смотрел на садовые деревья.

– Илия, знаете, мы с вами почти один человек – для всех ваших я говорю словами, которые за мной повторите вы. И от того, как вы меня поймёте, зависит много. Поймите меня, пожалуйста: мне очень важно получить ответ на сегодняшнее письмо, и, если у вас получится кого-то об этом попросить, я буду вам обязан.

– Поймите и вы меня, – Илья не спешил садиться, – попросить я могу, но это всё, что я могу.

Генерал кивнул.

* * *

Ехали вдоль железной дороги. На переднем сиденье Илья, генерал за водителем, справа – солдат в форме. Сплошь сосны и домики под ними, как грибы.

– Это ещё с дореволюционных времён дачное место, – начал Илья, но не получил ответа и всю оставшуюся дорогу молча смотрел в окно.

Генералу рекомендовали одеться нейтрально – туфли, рубашка, серый костюм-двойка. Высокий и сухой, одежда на нём висела. Походил скорее на учёного, чем на военного.

Въехали в город – бараки, по грунтовым дорогам ходят коровы и бегают дети. Мимо проехал грузовик с досками. Строительные леса поддерживали хрупкие, только учащиеся стоять домики. Около них сидели голые по пояс рабочие, жевали бутерброды. Солнце отскакивало от лежащих на земле стёкол.

Длинное казённое здание от него через площадь – и на месте. Один большой, крепкий дом, очень похожий на те, которые видел в Москве вдоль проспектов, выглядел совсем готовым, остальные походили на скелеты. Несколько кварталов достроили уже после войны, где-то остались деревянные дома.

Здесь дома, как на войне, “не целые” – но “не целые” созидательно. Он не видел строительства городов. В Германии максимум инспектировал стройку отдельных ведомственных зданий. А рушить – пожалуйста. Сколько сжёг, сколько разбомбил, расстрелял из танков. Чувство странное – но не стыд. Может, его самый росток.

Начальник стройки, низкий пухлый мужичок, с энтузиазмом жал руку кому-то из главных военных. Илья представил его генералу, но фамилия тут же вылетела. Этих формальных встреч было много: птичка в золотой клетке, все хотят посмотреть.

– Ну как вы славно придумали, ребята, чтобы он своих приободрил, а!

В актовом зале уже сданной школы собирались немецкие пленные, которые не только отстраивали разрушенные города, но и вот, созидали новые.

Советский командир, Илья и генерал стояли около сцены. Командир, указав на генерала рукой, назвал того по фамилии, добавив к ней “фон”.

– Они должны, – переводил Илья, протягивая листок с речью, – увидеть в вас не бывшего командующего, а старшего товарища по несчастью, который нашёл верный путь. Говорите о мире, о будущем, о совместном преодолении ужасного наследия, оставленного вами.

– Скажу что требуется. И не могли бы вы передать командиру, что я не “фон”. Дворян у меня в роду не было.

Он выглядел комично перед красными знамёнами с профилем Ильича и даже осёкся, начав речь с “товарищи”.

Глаз от листа старался не отрывать и слабо вникал в написанное – уши заложило, поднялся жар: жгло стыдом. Читал машинально. Закончил. Тишина. Видит лица: загорелые, уставшие. В глазах ничего. Поддержки и не ждал, но ждал хотя бы презрения, хотя бы выкрика “предатель”, как его клеймили в немецких газетах и радиоэфирах. Нет, просто ничего. Сглотнул и спустился со сцены.

Спросил, можно ли пообедать на стройке. Думал побыть чуть больше среди соотечественников, но в баракестоловой выгадали отдельный стол – с начальником стройки и советским командиром.

– Как вам похлёбка? – переводил Илья слова весёлого начальника.

Единственное, на что генерал со своим больным кишечником согласился.

– Я нахожу её вполне сносной, надеюсь, мои земляки тоже.

Начальник снисходительно улыбался, дескать, гляди, мы вас и кормим нормально, и за одним столом сидим.

– А спросите, где города лучше, у нас или в Германии, – командир постукивал по столу. Он уже доел и ждал, когда генерал разберётся с обедом.

– Я почти не жил в наших городах. Я родился в деревне, и до войны у нас с женой был частном дом. Почти как ваша, – генерал посмотрел на Илью, ища лингвистической поддержки, – дача. Радостно видеть, что ваша страна отстраивается после войны, хочется верить, что и на моей родине сейчас так же.

– Ну дипломат, – усмехнулся начальник. – На трибунале нахватался, что ли? Радостно ему, морде, видеть. А бомбить не радостно было?

Илья переводить не стал.

Назад ехали так же молча. Тряслись руки и ныл живот. Когда за спиной закрылись ворота с колючей проволокой, немного отпустило.

Начал думать, что, может, это и не внешний мир от него охраняют – а его от внешнего мира. Здесь были люди, которые продолжали жить и говорить с ним, – повар, Адам, Илья, другие пленники. Может, заезжающие высокопоставленные военные просили вспоминать детали операций не потому, что хотели выведать новое – что им не донесла разведка? – а потому, что хотели поддержать его жизнь.

Остаток дня генерал провёл не выходя из комнаты. Лежал на кровати прямо в пиджаке и брюках, позволил себе слабость. Боль не стихала.

Перед ужином послал Адама за доктором.

* * *

Работал без перчаток, почему-то с розами педантичность отходила на второй план. Копался на солнце, пропалывал, удобрял. Запах земли и запах цветов напоминал о жене и доме. Напомнил и о её словах, что поддерживал он не тех. Что всё это плохо кончится.

Ну, полно, мысленно ответил ей, пока что всё длилось, и не то чтобы плохо – скорее никак.

В саду за ним не