Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Вторая девочкина любовь – Долохов. Нет-нет, не из комаровской башенки, другой. Другой, но Долохов. Девочка над собой смеётся – взрослый человек, врач, и всё ещё как подросток примеривается к литературе. Но… но он же Долохов, сложный, противоречивый, не всегда светлый, есть и тёмная сторона души.

Риск, скорость, мчаться по шоссе на бешеной скорости, почерневший снег на обочине, низкое питерское небо, брызги из-под колёс, треснувшее от мороза лобовое стекло, дворники не справляются со снегопадом. Чужие дачи похожи друг на друга: потёртый сервантик, фотографии в рамочках, круглый стол с кружевной салфеткой, колченогие венские стулья, кушетка под гобеленовым цветастым покрывалом. Чужие дачи, далеко ли, близко… лучше далеко, чтобы подольше на бешеной скорости мчаться, а если машина ночью в мороз на шоссе встанет, значит, повезло – какая же страсть без приключений.

Зима, снег, снег, маленькие жалкие крыши под снегом… ну наконец-то, приехали!.. Нет, не приехали. Застряли в снегу. Бросили машину, пошли по пояс в снегу… вот он, наш чужой домик… калитку не открыть, снегом замело, а лопата в машине осталась… обратно в машину по пояс в снегу за лопатой… калитку открыли, дорожку прокопали, поднялись на заснеженное крыльцо, вот чёрт, теперь дверь не открывается!

Войти наконец-то в промёрзший дом, поёжиться от густого запаха пустоты, Господи, как же здесь холодно, броситься друг к другу… Господи, как же здесь тепло! Стылый домик, печка… счастье? Снег, снег.

Вторая любовь, ключ дрожит в замке, сразу ясно, это такое счастье, которое не навсегда. Зажмурил глаза – до смерти счастлив, открыл глаза – и нет ничего. Жалеть об этом – чистейшей глупости чистейший образец. Никто никого не обидел, просто стаял снег, пробудились заспанные зимние дачки, зашевелился дачный муравейник, и всё, больше нет места страсти, неуместны чужие ключи в дрожащей руке… Почему так? А почему одуванчик был жёлтый, а стал белый и улетел?

Третья любовь… не будем считаться сами с собой, которая из трёх настоящая… вот она, мы её так ждали.

Девочка могла бы встретить кого угодно, Болконского, Анатоля Курагина, Базарова, Евгения Онегина, Деда Мазая, но встретила Пьера Безухова из комаровской башенки. Того, кто начинался на “благо”: благородный, благодарный. Удивилась, что так литературно вышло, как в романе: уйдёшь, убежишь, уплывёшь на край света, вернёшься, а прошлое ждёт тебя на крыльце: я тут, где же мне быть… В сентиментальные минуты думала: как можно было не понять сразу, потерять, искать, найти… вот она какая, первая любовь, не остаётся в прошлом навсегда, как цветок в гербарии, брызнешь на неё живой водой, она и оживёт. Не зря Тургенева читала.

Однако сентиментальности не было особого места в её жизни. Самое важное оказалось в следующем томе: счастье это когда раз – тебя понимают, а два – когда не спрашиваешь себя ежеминутно, счастье ли это. Пьер Безухов для девочки первая любовь, она же третья, навсегда. Не зря Толстого читала.

Как каждому овощу своё время, каждой пташке по кормушке, так каждой любви своя дача, в этом ещё одна великая тайна бытия.

В следующем томе дача для девочки – это что? Небо, сосны, внучка. Прежде кокетливо говорила “ребёнок моего ребёнка”, потом решила, что уж слишком кокетливо, стала так прямо и говорить – “внучка”. На вопрос по телефону: “Привет, что делаешь?..”, как и положено, отвечает глаголами: читаю, работаю, смотрю кино. Но если читает, работает, смотрит кино на даче, то на вопрос “Привет, что делаешь?” отвечает с грамматической точки зрения нелепо: я на даче.

Что делаешь? – Я на даче. Неважно, что при этом делать: полоть клубнику, слушать шум дождя, с тайной радостью посматривать в окно “надо же, весь день дождь”, обложиться книгами и почитывать понемногу из каждой. Получается, что “на даче” – это глагол. Означает не конкретное действие, а процесс. Как будто спрашивают “что делаешь?” и отвечаешь “живу”.

Утром девочка сделала с внучкой секретик под любимой ёлкой: вырыла ямку, разровняла, в ямку серебряную бумажку, сверху листик, наверх стёклышко, засыпала землёй, иголками припорошила и веточку воткнула для опознавания, чтобы место секретика не забыть и, когда внучке захочется проверить, рыть сразу в правильном месте. Лучше было бы в секретик лепесток розы положить или колокольчик, ещё незабудку хорошо… но – осень, поэтому просто листик. Вечером пришла под ёлку, оглянулась… никто не видит, что она, в своём возрасте, трёт стёклышко, проверяет секретик? Просто не удержалась: под стёклышком листик. На серебряной бумажке.

Иван Цыбин. Я – из Коктебля!

В Коктебеле, в Коктебеле, у лазурной колыбели,

Весь цвет литературы эСэСэР,

А читательская масса где-то рядом греет мясо:

Пляжи для писателей, читателям же – хер!..

Юлий Ким, 1963

Коктебель! Благословенный “край голубых холмов” – так переводится с тюркского название этого курортного местечка юго-восточного Крыма. И до революции, и в советские годы, и сегодня Коктебель – место, магнитом притягивающее и “физиков”, и “лириков”. “Физики” ещё в начале ХХ века облюбовали длинную и ровную, как гладильная доска, гору Узун-Сырт, теперь именуемую горой Клементьева, и летают там на своих планёрах и дельтапланах. А “лирики” расположились в самом посёлке и около него, обеспечивая в летнее время круглосуточное кипение котла творческой и околотворческой интеллигенции. Писатели, поэты, художники, киношники, артисты, музыканты и их многочисленные поклонники варятся в собственном соку, выдавая на-гора несметное количество перформансов, порой доходящих до полнейшего абсурда. Парадокс, но в Коктебеле это всё не только великолепно уживается друг с другом, но и отлично переваривается публикой, и уже на следующее утро проголодавшиеся выстраиваются за новыми порциями творческого варева.

Конечно, сегодня Коктебель сильно изменился. Он прилично расширился – активно застраиваются холмы вглубь от моря, набережная уже ушла далеко за пляж Юнге, на каждом шагу или едальня, или какая-то лавчонка… Впрочем, рассказ мой о том, каким был посёлок в семидесятых-восьмидесятых годах века прошлого. Кто его населял, какие нравы царили в среде местных завсегдатаев и отчего пляжи – для писателей, читателям же…

Так получилось, что моя семья связана с этим потрясающим местом уже сто лет. В 1920-х годах мой дедушка по папиной линии, впоследствии выдающийся конструктор авиационной и космической техники, лауреат Ленинской премии Павел Владимирович Цыбин, увлёкшись планеризмом, строил и испытывал в Коктебеле свои безмоторные летательные аппараты. В первые годы советской власти на Узун-Сырте они были вместе