Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

в другую от жены сторону, и Маргоша тут же среагировала: “Ах ты негодяй! Серёженьку специально посадил за руль, а сам набрался!” Маргарита Карловна ринулась за Анохиным, а он помчался от неё что было духу, приговаривая, что никак не хотел её чем-то расстроить и что он её, Маргошу, любит неописуемо! Погоня оказалась короткой. Анохин юркнул в дом, а Раценская махнула на мужа рукой и позвала нас с папой за стол. “Вот, Ванюше компотик я приготовила, а мы с вами, Серёженька, по стаканчику сейчас выпьем”, – довольно тихо сказала Маргарита Карловна, а потом громко добавила, повернув голову в сторону открытой двери дачи: “А кто-то уже нализался!” На последней фразе она вынула из-под стола бутылку красного коктебельского вина. Именно в эту секунду в дверном проёме появился Анохин и как ни в чём не бывало уселся за стол в расчёте на продолжение банкета. Раценская налила полные стаканы себе и моему отцу, поставила бутылку рядом, забрала пустой стакан у Анохина и, уже улыбаясь, выпалила: “А тебе – вот!!!” – и в сторону лица Сергея Николаевича выстрелили красивые длинные руки Маргариты Карловны, которые оканчивались большими смачными кукишами.

Всех этих людей очень уважали в Коктебеле и соседи-дачники, и местные жители. Никто из упомянутых мной никогда себя никак не возвеличивал, не противопоставлял простым жителям посёлка, а наоборот, дачники всячески старались помогать коктебельцам в их непростой жизни, ведь заработок у многих из них был лишь три-четыре месяца в году, пока есть отдыхающие.

Понятное дело, что в разгар сезона снять жильё в Коктебеле было практически невозможно. Дачники на своих калитках и воротах писали огромные объявления: “Комнаты не сдаются!”, однако вереницы жаждущих игнорировали эти предупреждения и ломились, умоляя поселить хоть где-нибудь! А местные сдавали всё – комнаты внутри зимних домов, террасы и веранды, беседки, хозяйственные пристройки, летние кухни, сараи, навесы, а то и просто раскладушки в саду. Но мест на всех приезжавших всё равно не хватало, и многие вынужденно ночевали где придётся – кто на пляже, а кто под кустами вдоль набережной в обнимку с чемоданом.

Спит тунеядец под кустом, не занимается трудом

И спортом, бля, и спортом, бля, и спортом.

Не видно даже брюк на них, одна девчонка на троих

И шорты, бля, и шорты, бля, и шорты…

Владлен Бахнов, 1963

Одним из самых важных мест посёлка в советские годы была одноэтажная убогонькая почта. Никаких мобильных телефонов тогда не знали, и вся связь с родными, оставшимися дома, осуществлялась через письма, телеграммы или телефон. Причём на почте решительным образом боролись не за улучшение вечно трещавшей телефонной связи, а за приличный внешний вид клиентов, безапелляционно отказывая в обслуживании тем, кто пришёл в… шортах! Чтобы послать телеграмму родственникам, надо было сначала надеть брюки, а уж потом идти по изнуряющей жаре на почту.

Опытные коктебельские курортники знали правило отправки телеграмм о возвращении домой с отдыха. Писать надо было так: “Встречай такого-то, поезд такой-то…”, поскольку слова “выезжаю” и “приезжаю” местные телеграфистки хронически путали.

Был в Коктебеле ещё один ритуал – ходить в горы. Когда едешь на машине из Феодосии и выскакиваешь из-за поворота у подножия Узун-Сырта, открывается такой вид, что каждый раз перехватывает дыхание от восторга, – старый, грузный Кара-Даг, идеально полукруглая Святая гора и остроконечная Сюрю-Кая, вытянутые в цепочку вдоль горизонта и разделяемые южным и северным перевалами. Старожилы с гордостью объясняли, что Кара-Даг и Сюрю-Кая таят в себе профили Волошина и Пушкина, что есть там и Золотые ворота, и Иван Разбойник, и Мертвый город с каменной речкой, и Сердоликовая бухта, а наверху, у обрыва, над волнами Чёрного моря, возвышается мрачный Чёртов палец… Ходили кто поодиночке, кто небольшими группами, а то и целыми компаниями. За много лет в горах было вытоптано и сорвано всё, что только можно было вытоптать и сорвать. А заодно и тонны мусора были оставлены во всех, даже самых укромных горных местечках. В бухтах Кара-Дага были собраны и увезены в качестве сувениров все драгоценные и полудрагоценные камни, поэтому сегодня о коктебельских сердоликах, яшмах и агатах, попадавшихся в прибрежной гальке, можно только вспоминать.

Но самой большой глупостью отдыхающих, особенно молодых, была забава, которую коктебельские дачники-старожилы называли “игрой в отца Фёдора”. Помните у Ильфа и Петрова в “12 стульях” попа отца Фёдора, который залез на скалу и не мог оттуда слезть? Вот и тут было то же самое! Молодые люди каким-то непостижимым образом забирались на отвесный Чёртов палец, а дальше… всё по классике – ночевали наверху скалы, поскольку слезть обратно, не свернув себе шею и иные части тела, было невозможно. Мобильных телефонов, повторю, ещё не было, и, пока барышни убеждались, что вернуться сверху их кавалеры не могут, пока они спускались обратно в посёлок, пока добегали до отделения милиции, а те звонили погранцам, – наступала ночь. А утром весь посёлок знал: если над Кара-Дагом опять кружит и зависает военный вертолёт – это снова с Чёртова пальца снимают очередного болвана.

К счастью, в 1979 году был создан Карадагский природный заповедник, многочисленные горные походы любопытствующих жёстко пресекли, мусор собрали и вывезли, и за несколько лет тишины природа Кара-Дага восстановилась.

У моей бабушки, у Були, была старинная приятельница Ирина Ивановна. Я её обожал и звал или “Савушка” – от фамилии Савина, или “Мадам Ошанина”. Совершенно удивительная женщина. С одной стороны, Ирина Ивановна – блестящая пианистка, лучший педагог Гнесинского училища, ученица самой Елены Фабиановны Гнесиной, с другой – человек-катастрофа. В самом прямом смысле. Её всю жизнь преследовали какие-то мелкие несчастья. Если Савушка едет в поезде в Крым, то обязательно в купе попадётся какой-то пьянчуга или хулиган. Если Савушка идёт куда-то, то непременно или подвернёт ногу, или споткнётся, или разобьёт бутылку молока. Ещё в юности на фронте погиб очень любимый ею молодой человек, и она так и осталась в жизни одна. Не была замужем, не родила детей. А всю свою любовь и заботу отдавала ученикам. Преподавателем была от бога, играла на фортепиано так, что я, юнец, заслушивался, когда заставал её на даче сидящей за пианино. Но вот что Савушка не умела делать – так это вести домашнее хозяйство. Её московская квартира напоминала склад. Когда на паркете уже лежали хлопья пыли, Савушка просто застилала пол газетами, а когда и они уже были чёрными и хрустели от скопившегося песка, сверху ложился следующий слой