Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

Мы обсуждали всё, что произошло, пытались друг другу помочь. Я платила учителю Вану за то, чтобы раз в неделю он приходил к нам и давал нам уроки. Медитации, которым он нас учил, успокаивали детишек. А отработка приемов самообороны вернула им уверенность в себе.

Гуава, ты слышала такое выражение, как «Lửa thử vàng, gian nan thử sức» — «золото испытывается огнем, а человек — бедой»? Тяготы, выпавшие на долю твоей матери, дядей и тетушки, научили их ценить жизнь. Они вернулись в школу и стали прилежно учиться. Они старательно работали — убирали у людей в домах, подметали улицы, продавали газеты. Мы экономили каждый цент и тратили деньги только на самую необходимую одежду и еду.

Пока полыхал огонь вражды меж Севером и Югом, у нас, на Севере, торжествовала социалистическая революция. Жители городов подпали под правительственную кампанию под названием Cải tạo tư sản — «Капиталистическая реформа». В Ханое у людей изымали собственность, разбивали семьи. Имущество моих бывших работодателей — господина Тоана и госпожи Тяу — конфисковали. Им пришлось отправиться на север, в горы, и пройти там переобучение, которое длилось больше года.

Я бы и рада была им помочь, но пришлось молча склонить голову и работать; ведь всех, кто протестовал против власти, отправляли в тюрьму. Я торговала фруктами на рынке в Лонгбьене. Денежной эта работа не была, но я твердо решила, что больше не допущу того, чтобы мои дети голодали. Когда Нгок, Дат, Тхуан и Хань пообвыклись в новой школе, я стала ходить на вечерние курсы и выучилась на учителя. Мы заботились друг о друге, и наша любовь превратила хибарку в уютное гнездышко. Спустя много лет мы продали ее и купили дом на улице Кхамтхиен, где живем и поныне.

В 1957-м, почти через два года после моего прибытия в Ханой, правительство признало, что в ходе Земельной реформы было допущено много нарушений. Власти объявили, что сама идея перераспределения имущества богатеев — правильная, но ее внедрение вышло из-под контроля. Они вообще много чего наговорили, но толком ничего не предприняли, чтобы исправить эти ошибки.

И всё же в конце концов я смогла отправиться в родную деревню. Господин Хай отвел меня в лес Намдан. Он похоронил моего брата Конга и тетушку Ту рядом с мамой. Стоя у их могил, я лила горькие слезы. В шелесте листвы я слышала их шепот.

Я пыталась вернуть наш дом и поля, но это было всё равно что биться головой о кирпичную стену. Мы лишились дома наших предков и земли, которую они нам передали.

Страшные потери выпали не только на нашу долю. Многих избили и унизили публично. Некоторых казнили, некоторые совершили самоубийство. Кто-то сошел с ума, потеряв всё. Через два года Земельной реформы женщина, обвинившая отца в том, что тот изнасиловал ее 159 раз, совершила самоубийство — повесилась на высоком дереве, растущем у могилы ее отца.

Я продолжила поиски Миня. Учитель Ван предположил, что он мог податься на Юг.

Каждый день я молюсь о том, чтобы пламя войны потухло. Тогда твой старший дядя восстанет из пепла наших потерь и вернется домой. Уверена, так и будет.

МОЙ ДЯДЯ МИНЬ

Нячанг, июнь 1979-го

Я держала бабулю за руку, когда мы свернули на узкую улочку. На мгновение всё кругом затихло, слышны были только ее спешные шаги. Шаги, пропитанные двадцатью четырьмя годами тоски.

Бабуля, моя мама, дядя Дат и я сели на старый скрипучий поезд и два дня и три ночи ехали до Нячанга, южной провинции в сотнях километров от Ханоя. Тетушка Хань приехала чуть позже мы встретились с ней на вокзале. За годы нашей разлуки она превратилась в настоящую сайгонку — короткая стрижка, химическая завивка, пудра на лице, розовая помада на губах. От нее пахло роскошью, мечтой, которой я боялась так никогда и не достичь.

Я искала номер, выученный назубок, — семьдесят два. Он мог встретиться на любой из ветхих хижинок, возведенных вдоль канав, обрамлявших тропинку, по которой мы шли. Густой, душный воздух был пропитан вонью. На ступеньках одного из домов сидела женщина и полоскала в ведре с мыльной водой одежду. Она прикрикнула на ребятишек, которые бежали за нами, и те бросились врассыпную, точно птички.

У одной из канав сидела группка мужчин с маленькими стаканчиками, полными прозрачной жидкости — возможно, рисовой водки. Их речь с заметным южным акцентом лениво плыла в стоячем воздухе. Когда мы подошли, они замолчали, подняли головы и проводили нас сонными взглядами.

Мы миновали торговку лапшой, чья печь, разогретая докрасна, и гигантский черный чан стояли чуть ли не посреди дороги. По бабулиной шее стекали ручейки пота. В волосах было больше седых прядей, чем черных. Она поднесла к глазам телеграмму, где значился адрес, который мы искали. Эта самая телеграмма всего из двух строк, пришедшая к нам три дня назад, вызвала у бабули обморок. А когда она пришла в себя, сказала, что нам немедленно надо уезжать из Ханоя.

Мама шагала впереди с рюкзаком, полным высушенных лекарственных растений. Прошло уже четыре года после ее возвращения, но она так полностью и не оправилась — казалось, стоит подуть сильному ветру, и ее попросту унесет. Поиски моего папы продолжались, как и ее кошмары. Хорошо хоть, о дяде Мине пришла весть, но она вполне могла оказаться недоброй.

Бабуля выпустила мою руку и побежала к одной из хибарок. Крыша у нее была сделана из листов железа, успевших покрыться ржавчиной. На ветхой двери значился номер семьдесят два.

Мы обе стали стучать в дверь и звать дядю Миня.

Никто нам не ответил. Только железо потрескивало от зноя.

— Он дома. Заходите, — крикнула торговка лапшой, стоявшая посреди дороги в окружении детей — они льнули к ней, точно цыплята к курице.

Дядя Дат толкнул дверь. Она покосилась, точно вот-вот упадет, а потом со скрипом распахнулась. Свет ворвался в комнату. Из мебели в ней стояла только шаткая бамбуковая кровать с соломенным матрасом. На нем лежал человек — тощий, как скелет.

Лежал он на боку, к нам спиной. Голова у него была морщинистая и лысая. Желтоватая кожа облепляла костлявую голую спину.

— Мой Минь! — взвыла бабуля.

Человек с трудом повернулся к нам. Щеки у