Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

— Мама, — позвал он и вытянул костлявую руку. — Мама! Ты пришла!

Бабуля, пошатываясь, направилась к нему. Уткнулась в его дрожащее плечо и разрыдалась.

— Братец! Братец мой! — дядя Дат обхватил ребра дяди Миня.

Мама опустилась на колени у кровати. В телеграмме дяди Миня говорилось, что он болен, но неужто так тяжело? Казалось, ему не сорок один, а вдвое больше. Полотенце рядом с ним было перепачкано кровью.

По исхудавшему лицу дяди струились слезы.

— Мама, Нгок, Хань, Дат, я так скучал… — его прервал сильный кашель. Всё тело сотрясли сильные судороги.

Мы усадили его. Мама погладила брата по спине. Его била дрожь. Изо рта побежала кровь.

Бабуля утерла ему лицо носовым платком. Она шептала ему ласковые слова, пока приступ не кончился. Дядя Дат устроил дядю Миня на подушках и одеялах, которые мы ему привезли. Тетушка Хань же отступила в сторонку и отвернулась, пряча лицо, но я успела заметить, как она сморщила нос. Я не винила ее в том, что она позабыла запах болезни и бедности. Я сама привыкла к нему лишь потому, что часто приходила в больницу, где работала мама.

Пока я поила дядю Миня водой, в его усталых глазах мелькнула признательность. А я почувствовала незримую связь между нами. Связь, сотканную из колыбельных наших предков, которые бабуля пела сперва ему, а потом и мне.

— Это Хыонг, моя дочь, — представила меня мама, и дядя просиял. Он открыл было рот, но мама попросила его не разговаривать, а нас — пока не задавать вопросов. Она взяла его за руку, повернула ее ладонью вверх, прижала пальцы к запястью, нащупывая пульс.

Бабуля обмахивала нас бумажным веером, чтобы хоть как-то спасти от духоты. Утро еще не закончилось, но знойный воздух лип к коже. Железная крыша всё потрескивала, точно вот-вот расколется на куски.

— Ты в надежных руках, сынок, — сказала бабуля, когда мама полезла в рюкзак. — Нгок — превосходный врач. Тебе в два счета станет легче.

Дядя кивнул, уголки его губ приподнялись. Он взял бабулю за руку и с благодарностью погладил ее пальцы.

Мама прижала стетоскоп к груди дяди Миня. Закрыла глаза и прислушалась — так внимательно, будто от этого зависела вся ее жизнь. Осмотрела его глаза, нос, рот, горло, спину. А когда закончила, ее лицо приобрело непроницаемое выражение. Подрагивающими пальцами она сложила стетоскоп и убрала в рюкзак.

— Тебе, должно быть, очень больно, — сказала она брату. — Давай я сделаю укол и станет полегче?

Он закрыл глаза в знак согласия.

Она смочила руки спиртом, который принесла с собой, и вколола лекарство в его худенькую руку.

— Прошу… помолчи пока. Я заварю лекарственный отвар. Он поможет вывести мокроту из твоих легких. Но сперва надо плотно поесть.

Дядя Минь кивнул, но потом покачал головой.

— Минутку, — я порылась в своем рюкзаке и достала ручку с блокнотом.

«Где Тхуан с Сангом?» — написал дядя Минь.

— Еще в пути, — ответила бабуля. — Сынок… Твоя сестра — врач, и она говорит, что нужно поесть. Там на улице лапшу продают, пахнет она ну очень аппетитно! Давай мы тебе принесем порцию?

— Я схожу, — вызвалась тетушка Хань и, прихватив свою сумочку, ушла.

Дядя Минь протянул смятую банкноту дяде Дату.

«Чуть дальше по улице льдом торгуют. Купи немного, чтобы нам комнату охладить», — написал он.

Дядя Дат оттолкнул банкноту.

— Вернешь должок после, когда мы с тобой вернемся домой, в Ханой… билеты на футбольный матч купишь!

Дядя Минь с улыбкой кивнул.

Интересно, подумала я, есть ли у моего старшего дяди семья. Я обвела взглядом домик, но о прошлом тут говорил лишь алтарь — деревянная полка на ржавой стене. На ней была фигурка человека, распятого на кресте. Неужели дядя стал христианином?

Мы с бабулей через черный ход вышли наружу и оказались на клочке земли, куда падала тень от тростниковой крыши. Дворик был окружен железными стенами соседних домов. Посреди него — глиняная печурка, рядом небольшая кучка дров. А в углу стояла коричневая банка внушительных размеров, наполовину наполненная водой.

— Я столько всего хочу у него спросить, — сказала бабуля и расплакалась, закрыв лицо руками. — Не понимаю, почему от него не было вестей. Он ведь мог хотя бы попытаться сообщить мне, что он жив. Все эти годы…

— Бабуль, наверняка на то были причины. Скоро он всё нам расскажет.

Мы зачерпнули воды из банки и умылись. Я промокнула в ней кусок ткани и обмыла бабуле спину прохладной водой, чтобы немного ее охладить.

Бабуля наполнила ведро водой. Я зашла с ним внутрь и увидела, что мама сидит рядом с дядей Минем и просматривает стопку каких-то бумаг. Когда бабуля тоже шагнула в комнату, мама проворно убрала бумаги себе в рюкзак.

— Ну что, готов к водным процедурам? — спросила бабуля. Дядя Минь улыбнулся. Но вдруг его тело задрожало от новых приступов кашля. Я поглядела на маму и прочла в ее взгляде тревогу.

Кашель ослабел. Открылась входная дверь, но вместо тетушки Хань в дом вошел мальчик с дымящейся миской. Я поблагодарила его и стала обмахивать лапшу веером, чтобы остудить.

Бабуля обмыла дядю Миня. Мама достала свои мешочки с травами, взвесила разные ингредиенты, сложила в глиняный сосуд, привезенный с собой.

Дядя Дат вернулся с подносом, нагруженным льдом, и положил его рядом с дядей Минем. Потом забрал у меня веер, раскрыл его и начал развеивать прохладу по всей комнате.

Тем временем я разожгла печь за домом. Мама налила воды в глиняный сосуд.

— Как он, мама? — спросила я и подбросила дров в огонь.

Она притянула меня к себе и шепнула на ухо:

— Пока не рассказывай бабуле. Дядя Минь умирает. Он показал мне бумаги… у него рак. Он уже охватил легкие и печень. Несколько месяцев он провел в больнице, но потом доктора отправили его домой, сказав, что больше ничем помочь не могут.

— Мам, но ведь твои лекарства способны сотворить чудо!

— Боюсь, уже слишком поздно. Слишком запущенный случай. Результаты анализов… — Мама прикусила губу. — Я попробую, но, возможно, в моих силах только облегчить боль его последних дней.

В груди защемило от мыслей о бабуле. Как же она справится с таким ударом?

Я отвернулась к огню. До чего коротка и хрупка человеческая жизнь. Время и болезни сжигают нас, точно огонь — дрова. И неважно, долог или короток наш век. Куда важнее, сколько света мы сумели пролить на тех, кого любили, и скольких людей тронуло наше