Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

— Он воевал за Южную армию! — прошипела тетя. — Мне соседи сказали. Есть только одно объяснение тому, что письмо оказалось у него в руках.

— Не суди, пока не узнаешь всех подробностей, — бабуля расправила плечи, взяла конверт побольше, достала непрочитанные страницы и отдала мне. — Хыонг, читай, только четко. И не останавливайся, пока не доберешься до конца.

Нячанг, 16/12/1978

Дорогие мама, Нгок, Дат, Тхуан, Хань и Санг!

Это Минь. Я пишу эти строки через двадцать три года после нашей последней встречи. Поверьте, я много раз начинал это письмо, а потом разрывал в клочья. Хочется столько всего вам рассказать, но не знаю, с чего начать. Как облечь океан моей тоски по вас в простые слова? Я и рад бы поговорить с каждым из вас лично, но что, если мы больше не увидимся?

Тхуан, я получил твое письмо в 1972-м, через несколько месяцев после того, как ты его написал. Я держал в руках твои слова и смеялся от радости, что ты пережил Земельную реформу, а потом плакал, потому что и ты попал в кровавую мясорубку войны. Младший мой братец, как ты теперь? Дат, Санг, Нгок и Хань, а вам пришлось уйти на фронт? Есть ли у вас ранения?

Мама, как же тебе удалось сбежать от убийц? Прости, что не смог дождаться тебя и взять с собой на Юг. Как знать, может, тогда мы бы все уже жили в свободной Америке, одной семьей. Я поступил как самолюбивый трус, сбежав, не дожидаясь твоего возвращения. Как старший сын в семье, я должен был о тебе позаботиться. Но не справился с этой обязанностью. Мне очень стыдно.

Дорогая моя семья, со дня нашей разлуки произошло многое. Начать стоит, наверное, с того, что случилось со мной и дядей Конгом в тот жуткий день. Больно вспоминать об этом, но нужно еще раз пережить этот кошмар, ведь он не только изменил меня, но и объясняет те мои действия, что за ним последовали.

Был мирный день, мы пропалывали кусочек рисового поля, помнишь, мама? Ты ушла домой кормить Санга, а я остался работать с дядей Конгом. И тут послышались громкие крики.

— Должно быть, кто-то воришку поймал, — предположил дядя Конг, склонившись над посевами. Но голоса только приближались. Я утер пот, набежавший на глаза, и поднял голову. К нам спешила толпа мужчин и женщин, вооруженных кирпичами, ножами, большими палками.

— Покончим с подлыми землевладельцами! — кричали они, размахивая своим оружием.

Дядя Конг молил о пощаде, но силы оказались неравны. Я выл и пинался, но нас всё равно повалили на землю, связали, избили и потащили в деревню.

Я видел тебя, мама, как тебя толкали и мучили. Мне же заткнули рот кляпом и потащили по деревне. Страх парализовал меня. Мы с дядей Конгом шли под градом тухлых яиц, камней, осколков кирпича и ругательств. Когда нас привели к реке, мы были уже все в крови. Дальше нас грубой веревкой привязали к толстым стволам деревьев.

Мы стояли на коленях, мучимые жаждой и невыносимой болью. Я всё пытался высвободиться, а дядя Конг склонился ко мне. Говорить он не мог, но в глазах читалась печаль и любовь ко мне. Неподалеку те, кто нас пленил, разожгли огонь. Они неистово хохотали, ели, пили рисовую водку, улюлюкали, выкрикивали лозунги. Наперебой придумывали страшные казни для подлых землевладельцев.

Когда градус спора между ними достиг предела, они развязали дядю Конга и потребовали поцеловать им ноги. Он отказался, и тогда они начали пинать его, цедя жуткие ругательства. Я весь съежился, когда они притащили бамбуковую корзину с крышкой — в таких обычно свиней перевозят.

Тут мне пришлось прерваться. Бабуля, сидевшая напротив, прикусила губу так сильно, что та побелела. Жаль, подумала я, что нельзя стереть все эти слова, чтобы они не усугубляли ее боль.

Но бабулин взгляд словно бы говорил: читай дальше.

— Признай, что ты — подлый землевладелец, который эксплуатирует бедных крестьян! — потребовал один из мерзавцев у дяди Конга.

Дядя покачал головой, и его затолкали в корзину, а потом закрыли ее крышкой.

Когда эту корзину опустили в реку, я не сдержал крика, но кляп заглушил его.

— Скажи, что ты — подлый землевладелец, и мы тебя отпустим! — бесновалась толпа, снова и снова макая корзину в воду.

Я пытался высвободиться. Мне дико хотелось голыми руками задушить каждого из этих негодяев, но веревка не пускала меня. Дядю Конга притащили обратно — его тело глухо ударилось о землю рядом со мной. Но слез во мне уже не осталось. Я изогнулся и наконец смог дотянуться до дяди Конга ногой. Я несколько раз коснулся его, но тот не шелохнулся. Время шло, и вскоре его тело одеревенело и похолодело.

Мой дядя, который заботился обо мне, как родной отец, умер. Умер человек, который научил меня доброте и трудолюбию. Моего дядю убили у меня на глазах, а я ничем не смог ему помочь.

Народ продолжал пить и выкрикивать лозунги. Я не сомневался, что меня оставили в живых, чтобы казнить в ближайшие дни, на глазах у всей деревни. Иногда кто-то из толпы вставал, подходил к дереву и мочился на меня. Меня пинали и оскорбляли. Я кусал губы до крови. Раньше я не знал ненависти, даже когда у меня отняли отца, но теперь ощутил во рту ее вкус. Я поклялся, что всю свою жизнь буду мстить за отца и дядю.

Ближе к ночи мои обидчики так опьянели, что улеглись вповалку у гаснущего костра, оглашая ночную тишину сопением и храпом. Как я ни дергался, ослабить веревку не удавалось. Когда огонь погас, моя надежда совсем иссякла.

Но тут послышался тихий голос, и сердце мое подскочило. За мной пришли господин Хай и его сын! Они поспешили меня отвязать, а потом отвели на дорогу. Кругом было темно, хоть глаз выколи, и я не понимал, где нахожусь.

— Минь, беги. И как можно дальше. Если останешься, тебя убьют, — шепнул господин Хай.

— А как же моя мама, моя семья? Что будет с ними?

— Я скажу им, что ты сумел сбежать и что и им лучше тоже покинуть деревню. Поспеши, а не то тебя сцапают. — Господин Хай взял мое лицо в ладони. Руки у него дрожали. — Удачи тебе, Минь. У них есть разнарядка о том, сколько людей надо казнить. Мой сын отведет тебя на национальную магистраль. А я пойду