Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

— Там, — я позвала его по имени и проснулась. Дядя Минь и бабуля по-прежнему крепко спали. Обеденное время давно миновало, но зной ничуть не уменьшился.

Моя мама с дядей Датом куда-то отлучались, а теперь вернулись. Мы прошли на кухоньку за домом, и они показали мне еду, которую купили. Мама достала бумажный сверток с западными лекарствами. Оказалось, что они ходили в местную больницу и пытались убедить врачей повторно госпитализировать дядю Миня, но свободных коек не нашлось.

Когда дядя Минь проснулся, его вырвало кровью. Мама послушала его легкие и дала таблетки. Бабуля покормила его кашей. Зажав нос, он выпил очередную порцию травяного снадобья.

Бабуля не отходила от него ни на шаг.

— À à ơi, làng tôi có lũy tre xanh, có sông Tô Lịch uốn quanh xóm làng… À à ơi… — пела она ему.

Детские колыбельные о деревне среди бамбуковых зарослей и реке. Она и мне их пела.

Дядя Дат присел на кровать.

— Брат, что я могу для тебя сделать?

Дядя Минь коснулся его деревянных протезов.

— Мне так жаль, — прошептал он одними губами.

— И мне, брат. Надо было бежать за тобой и дядей Конгом. Авось я смог бы вам помочь там, на берегу реки.

Дядя Минь покачал головой. Потом схватил дядю Дата за руку и прижал ее к сердцу.

Весь следующий день дядя Минь был чрезвычайно оживлен. Он говорил, почти не умолкая. То были не жалобы, а светлые воспоминания о детстве рядом с мамой, братьями и сестрами, о собственной семье и жизни на Юге. Он упросил всех нас сесть рядом и рассказать побольше о жизни на Севере.

Когда он показал нам фотографии жены и детей, у меня из глаз хлынули слезы. Я всё смотрела на снимок, на котором дядя обнимал одной рукой мою тетушку Линь, смеющуюся в камеру, а другой — Тхиена и Нян, моих кузенов. Thiện Nhȃn означает «хороший человек». Мой дядя всю свою жизнь пытался сохранить добродетель, дарованную ему с рождения, и оставалось надеяться, что его близкие сумеют воплотить его надежды и чаяния за океаном, дать им прорасти в их новом доме.

В конце концов дядя Минь устал. Пришел католический священник и помолился за него.

— Ваш сын достойно пронес свой крест через всю свою жизнь, а теперь сможет воссоединиться с Христом на небесах, — сказал он бабуле.

Утром я проснулась от бабулиных рыданий. Рядом с ней тихонько лежал дядя Минь, обмякший и безмолвный.

Мы с дядей Датом и моей мамой опустились у кровати на колени, сложив руки на груди. Бабуля закрыла глаза, ритмично постукивая палочкой по деревянному колокольчику.

— Nam Mô А Di Đà Phật, Nam Mô Quan Thế Âm Bồ Tát. — Мы присоединились к ее молитве.

Раздался какой-то шум. Я обернулась. Кто-то открыл входную дверь, и железные листы заскрипели, а в комнату ворвался сноп света. Я сощурилась и разглядела высокую тонкую фигуру.

И мгновенно вскочила на ноги.

— Дядя Санг, ты приехал!

Бабуля заключила его в объятия.

— Прости, мама, — сказал дядя Санг, но она молча повела его к кровати.

Я выглянула в окно, надеясь увидеть на дороге тетушку Хань, но ее там не оказалось.

Стоя за спиной у дяди Санга, я впервые заметила седину у него в волосах. Интересно, подумала я, какие из прядок побелели, когда он оплакивал умершую дочку, какие утратили цвет юности, когда распался его брак, какие обесцветил страх перед «дьяволом, пропитанным агентом „оранж“». Прежде это нисколько меня не заботило, но теперь мне хотелось многое узнать. И только теперь мне стало известно, что за течения бурлят в жизни тетушки Хань, угрожая унести ее подальше от нас.

Когда дядя Минь умер, я взяла блокнот и ушла за дом. Села на землю и стала писать — ради дяди, которого у меня украли. Он был словно лист, сорванный с дерева, но в последний момент попытавшийся вернуться к корням. Я писала ради бабули, которая надеялась, что пламя войны удастся потушить, но обожглась о его угли. Я писала ради дядей, тети, моих родителей, оказавшихся бессильными в борьбе брата против брата и продолжавших войну — неважно, выжили они или погибли.

С ВРАГОМ ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Нгеан, 1980

Я утонула в стоге мягкой рисовой соломы. Повсюду вокруг возвышались такие же ароматные кипы. Я вдохнула их нежный запах и поняла, почему бабуля, рассказывая мне о своей жизни, называла его ароматом своих снов.

Незадолго до этого, вечером, мы с бабулей и мамой приехали в Виньфук — деревню моих предков. Господин Хай, его жена, дети и внуки как раз ужинали, когда наша телега, запряженная буйволом, подъехала к воротам. Они очень обрадовались встрече и пригласили нас присоединиться к нехитрой трапезе. Пока господин Хай насыпа́л рис мне в тарелку, я не могла справиться с нахлынувшими чувствами. Как же отблагодарить его за спасение бабули из лап Злого Духа и за то, что уберег ее от разъяренных сельчан?

Мы беседовали до глубокой ночи. Бабуля рассказала господину Хаю о нашей поездке в Нячанг и о дяде Мине.

— Мне очень жаль… — дрожащим голосом произнес господин Хай. — Я должен был приложить больше усилий… чтобы направить Миня по вашему пути, когда вы убежали.

Я закусила губу. Трагические события нашей семейной истории не только разлучали людей, но и внушали им чувство вины за то, над чем у них не было никакой власти.

— Дядя, ты сделал всё, что мог, — заверила его бабуля. — Ты спас нам жизнь. Однажды жена и дети Миня вернутся. И приедут сюда, чтобы тебя отблагодарить.

Никаких новостей о тетушке Линь, Тхиене и Нян не приходило, но бабуля верила, что они благополучно пересекли океан и однажды попытаются нас найти. Я пока не рассказывала ей о том, что мы с Тамом сами начали поиски — ведь у нас были их фотографии — и не собиралась терять надежду.

Бабуля надеялась, что дядя Санг изменится, и он ее не разочаровал. Теперь он даже время от времени приходил к нам в гости. Мы все вместе — бабуля, мама, я и он — съездили в Сайгон к тетушке Хань. А на недавнем Празднике середины осени он научил меня мастерить бумажные фонарики в форме звезды для парада.

Я поднесла к уху деревянную птичку, вслушиваясь в ее безмолвные песни и жалея о том, что папы сейчас нет рядом, что завтра он