Все, что останется - Сергей Леонидович Калинин

В кабинете она застала напряженное молчание, прерываемое лишь звуками чашки, которую Хоменко ставил на стол, после очередного глотка.

— Иван Владимирович, — Даша попыталась говорить, как можно мягче, — больной не имеет никаких претензий, и вы можете в этом убедиться лично. Я только что с ним говорила, он готов забрать жалобу.

— И мне что, к нему идти? — Заведующий явно не собирался этого делать.

— Понимаете, он тоже никуда не пойдет. Если вы поверите на слово — давайте просто выбросим эту бумажку.

— Куда выбросим?! Вы знаете, кто это такой?! Да он жалобами завалил всех и все. Его уже боятся так, что делают все, что он скажет. Он и в больницу так попал, до главного дошел, а тот нам спихнул.

— А что делать теперь? — Даша окончательно перестала что-либо понимать.

— Ничего! — Он вышел из кабинета, хлопнув дверью. Оцепенение первой секунды слетело, и мгновенно пронеслось что-то похожее на уязвленное самолюбие. Ведь сама бросилась кого-то спасать, а может, оно тысячу раз было никому не нужно, и теперь она выглядела, скорее всего, смешно. Даша села на стул, совершенно потерянная, готовая расплакаться в любой момент.

— Эй, ты что? — Эвелина подошла к ней и чуть приобняла за плечи. — Ты-то чего расстроилась?

— Глупо вышло. Бросилась, как непонятно кто и куда, а оно вон как оказывается. Все все знают.

— Ну, не все. — Максим задумчиво тер переносицу. — Я вот тоже в шоке. Уговаривать, конечно, можно было и не идти. Никто ничего не сделает. Но вот что делать сейчас нам — это вопрос.

Неожиданно дверь открылась, и на пороге вновь возник Хоменко:

— Так, жалобу он забрал. Поймал меня на коридоре. Даша, пойдем со мной. Кстати, теперь ты и будешь лечащим врачом. Он так и сказал: «Мне давай вот эту черненькую красавицу, что приходила. А то та крашеная ничего не понимает в медицине». Так что, Эвелина, выдохни.

— Две новости, плохая и плохая. — Максим сделал красноречивую паузу. — Теперь, Эвелина, у тебя и квалификацию под сомнение поставили, и крашеной обозвали. Для первого дня перебор. Но ты не расстраивайся. Меня однажды назвали алкашом, уродом и психом, но в вытрезвитель не отправили. Так что тебе легче.

— Да ну тебя. — Эвелина не знала радоваться ей или расстраиваться.

— Я, между прочим, тоже крашеная. — Даша тяжело вздохнула. — А вопрос квалификации с этим больным — это вопрос времени. Боюсь, Максим, следующий ты. Уж как минимум ты не крашеный.

Иван Владимирович демонстративно направился к своему кабинету, показывая, что вступать в диспут не намерен. Даша, чуть помедлив, обернулась к Максиму:

— А как его лечить-то?

— Витаминки выпиши и разговаривай побольше. Главное, чтобы жалоб не писал. — Максим рассмеялся.

Этот день хотелось забыть навсегда. Мелькнула мысль, что теперь Эвелина будет думать, что она хотела проявить себя. Типа, вот такая я умелая, смогла решить проблему, а ты нет. Вдруг пришло осознание ее поступка со стороны, и стало стыдно. От нахлынувших мыслей отвлек оклик Хоменко, который уже отошел, но вдруг, словно опомнившись, вспомнил самое важное:

— Кстати, Даша, читали мою книгу? Как впечатления? — Он возвращался, неся на лице печать сосредоточенности, и складывалось ощущение, что сейчас изо всех сил лезет в душу, еще не отошедшую от насыщенного дня.

— Ах да, — пришлось сделать вид, что именно эта тема и была самой важной, но вдруг потерянной в ненужной суете, — все хотела сказать, да никак не было подходящего момента.

— Ну что вы, — Иван Владимирович улыбнулся, демонстрируя всю глубину своего отношения к Даше, — я всегда найду для вас время.

— У вас замечательный стиль. Знаете, очень интересны размышления, которые тонко вплетаются в характеры героев и захватывают. Мне осталось совсем чуть-чуть дочитать. Безумно интересно, что же ждет впереди и как сложится судьба ваших удивительных персонажей. — В этот момент Даша вспомнила, что имена-то самих героев она благополучно забыла. Точнее, не столько забыла, сколько не смогла понять, кто же из них главные герои. Пролистав страницы, она понимала, что это был не то триллер, не то что-то психологическое. С длинными, чертовски насыщенными предложениями, понять которые с первого раза никак не получалось. Правда, обращало на себя внимание количество умных слов, безумно красочные описания, далекие от реальности и, видимо, подчеркивающие незаурядность происходящего. Не покидало ощущение прочтения чего-то энциклопедически выверенного, но неестественного и унылого, а потому скучного. — Знаете, Иван Владимирович, вы настоящий эстет. Очень тонко, заставляете думать и вчитываться в каждое слово. — В этот момент она вздохнула с облегчением. Врать почти не пришлось. Правда, меньше всего хотелось вчитываться, вдумываться и вникать. От книги хочется просто получать удовольствие, переживая за героев, примеряя на себя их ситуации и находя точки соприкосновения.

— Даша, вы очень проницательны. — Хоменко приобнял ее за талию, пытаясь увести в свой кабинет для продолжения разговора. — К сожалению, эта книга намного опередила свое время, и многие не понимают ни мысли, ни глубины сюжетной линии. Но ее время еще придет. Наступит день, и она будет в одном ряду с Набоковым, Пастернаком, Булгаковым. Ее ждет великое будущее.

В этот момент зазвонил мобильный телефон Хоменко. Он вдруг изменился в лице, став в мгновение сосредоточенно-покорным и вытянувшись по стойке «смирно». Не нужно было быть очень догадливым, чтобы понять, от кого звонок. На лице прямым текстом читалось, что звонил бог, ну или как минимум главврач. О Даше он забыл в ту же минуту, бросившись к кабинету и причитая на ходу, что буквально через секунду предоставит всю необходимую информацию, одновременно извиняясь за свою абсолютную занятость.

Можно было облегченно выдохнуть. Правда, теперь уж точно нужно хоть что-то, но прочесть. Даже самой себе не хотелось признаваться, как стыдно было врать. Сколько раз приходилось ловить себя на этой мысли, ругая себя, обещая больше никогда не поступать так низко в угоду смешной меркантильности. Впрочем, столько же раз все эти зароки были нарушены. С сожалением в очередной раз признавая, что не всю правду нужно говорить, Даша провожала взглядом Хоменко и не могла сформулировать своего отношения к происходящему. «Да писатель и писатель, мне какое дело, — она попыталась отделаться от всех этих навязчивых мыслей, но что-то не давало покоя. — Я, похоже, все же чуть завидую, — пришлось, скрепя сердце, признаться самой себе. — Не потому, что он талантлив, этого я как раз и не наблюдаю. Но ведь умеет же он вот так самозабвенно верить в себя и свои силы. Вроде и написал бред, а несет себя как гения и создателя чего-то необыкновенного. И завидую я