Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

Воспитание, данное ему христианскими миссионерами, отдалило его от родины. Христианин-европеец заставил его подняться над жизнью его народа, отлучил от дома. Воспоминания о прошлом у Талуфы были смутные. Что сталось с его семьей, он не имел понятия.

Он пытался убедить чиновников, что имеет полное право высадиться в Англии. В Лаймхаусе и в Кардиффе у него друзья. У него даже осталось здесь невеликое имущество – сундук, чемодан и одежда, они так и дожидаются его, с тех пор как ему не удалось вернуться за ними после американского плавания. И всё же сойти на берег ему позволили только для того, чтобы он мог под присмотром властей заняться документами.

В Британии цветным не были рады.

Во всех портах среди цветных моряков только о том было и разговору. Черные и мулаты, которых выслали обратно в Западную Африку или Восточную, на Аравийское побережье или в Индию, показывали друг другу свои документы и вели ожесточенные, полные горечи споры в обшарпанных кафе на Жольет и в Старом порту.

Почти во всех этих бумагах значилась официальная формулировка: «гражданство сомнительно».

Цветные моряки, обычная беззаботность которых распространялась на всё и вся, лишались документов в злачных местечках, где им наставляли нос сутенеры, грабители, изготовители фальшивых паспортов, и если у них не было возможности предъявить убедительные доказательства, что родились они там-то и там-то, или в том случае, если они сами толком этого не знали, то им тут же вручали новый документ о «сомнительном гражданстве». Уроженцы Западной Африки, Восточной Африки, Южной Африки, вест-индцы, арабы, индийцы – все они перемешались между собой. Кое-кому из индийцев или арабов, случалось, оплачивали дорогу домой. Другие, особенно негры, предпочитали бросать якорь во французских портах, где правила были менее строгими. Они единодушно подтверждали, что британские власти не пренебрегают никакими средствами, чтобы выдворить из Британии всех цветных моряков и перепоручить белым их рабочие места.

В сопровождении чиновника Талуфа перебрался из Англии в Гавр, оттуда поехал в Париж и, когда иссякли средства, вернулся в Марсель, чтобы любой ценой устроиться на корабль. Индиец, с которым он разговаривал, угодил в историю и вовсе вопиющую. Седой, с красивым, тонким лицом, исполненным смирения и какой-то древней мудрости, был он смуглый и хрупкий, как тростник. Он покинул Индию, устроившись юнгой на судно, в возрасте столь раннем, что ничего не помнил ни о своем народе, ни о доме. Многие годы, и до войны, и во время нее он служил стюардом на английских кораблях.

Однажды, рассказывал индиец, вернулся он из плавания, и врач из местного Союза моряков внес его в список больных и забрал с корабля. Он уверял, что здоров, – но при этом ему известно было, что профсоюзные чиновники всеми правдами и неправдами заменяют цветных моряков белыми. Он отправился к уважаемому частному врачу и получил у него справку о том, что здоров. Принес ее чиновнику, но тот не повел и бровью. Он уже нашел белого на место индийца. Поддавшись гневу, индиец сдуру порвал свой профсоюзный билет и ушел из офиса.

Проходили недели, месяцы, а он всё никак не мог подыскать себе новое место. Однажды ему предложили устроиться на корабль, которому предстояло отправиться на Восток и остаться на службе там. Но когда индиец прибыл в Марсель, где должен был записаться в экипаж, его снабдили документом о «сомнительном гражданстве», и он передумал ехать на Дальний Восток. И тогда ему пришлось столкнуться с тем, что в Англию, где он прожил больше сорока лет, вернуться ему нельзя. Он провел шесть недель на марсельском пляже. Его бессмысленной переписки с Министерством внутренних дел Великобритании уже хватило бы на целый том. Он был человеком с «сомнительным гражданством», которому попросту некуда податься.

Такова цивилизация для цветных, особенно для черных. События последних нескольких недель, начиная с того, как полицейские избили пляжных парней, и заканчивая рассказом о приключениях Талуфы, Рэю представлялись единым целым. Вот оно, как на ладони, яснее и красноречивее некуда – так относятся к ним повсюду, и даже если разница в проявлениях и есть, то она невелика.

Когда полицейский инспектор заявил Рэю, что железный кулак закона всегда занесен над неграми, потому как все они без исключения преступники, на самом деле он имел в виду другое. Ему ведь было известно, что самые бессовестные, самые опасные преступники вовсе не негры. Подсознательно он хотел этим сказать, что полиция ополчается на радостное легкомыслие негров перед лицом цивилизации.

Ибо цивилизация в кругу этих бесхитростных детей земли ничего не стоила; цивилизация оторвала их от родной первобытной почвы, выкорчевала, заковала в кандалы, утащила куда ей заблагорассудилось, принудила своими законами к тяжкому труду – и всё-таки ей недоставало духу терпеть их рядом с собой.

Примитивное дитя, курчавый черный сын мироздания с улыбкой до ушей не сник и не исчез под слаженно топчущими его белыми ногами; ему удалось удержаться на сцене истории, пускай и не преуспевшим в житейской премудрости, пускай так и не постигшим, «как дела делаются» – но зато и не механической куклой, не нищим духом, не таким, каковы они сами, эти шагающие строем отпрыски цивилизации, – и для цивилизованного сознания эта загадка была неразрешимой. Пред их бледными, мрачными шеренгами он беспечно шел своей дорогой, приплясывая на свой дикарский манер и посмеиваясь.

И тем самым он бросал вызов всем этим полицейским с дубинками, набрасывающимся на беспомощных бродяг, презренным, живущим на гроши стражам собственности и ее пресветлых владельцев. Он бросал вызов самой цивилизации. Для оглушительно ревущего, топчущего всё и вся быка цивилизации он был словно красная тряпка.

Когда вы смотрите на арену для корриды сверху, с трибун, яркая красная тряпка вас веселит. Наблюдая за тем, как бык гонится за вечно ускользающим красным пятном, ввергающим его в неистовство, вы можете даже позабыть о тореадоре. Красное пятно тут важнее, чем он. Если бык доберется до красной тряпки, то подхватит ее на рога, потом сбросит себе под копыта, будет топтать ее, нюхать – и недоумевать.

Что красная тряпка для быка, то и многоголосье негритянского мира – речи, песни, смех – для мира купли-продажи. И в самом деле, если может хоть что-то злить еще сильнее, чем дикарская яркость негра в мире, где всё приведено к предсказуемым формулам, то это – его способность оставаться непостижимым, неуловимым.

Из дальней комнаты кафе доносилась музыка, шарканье ног, пронзительное женское хихиканье и гортанный, раскатистый смех Мальти. Банджо снова взялся за инструмент. Вдруг Мальти выскочил в главный зал.

– Р’ди всего св’того, Талуфи, чеши сюда и с’грай енту отпадную н’вую в’щицу, что ты с с’бой пр’вез.

– Подожди минутку…

– В жопу твою м’нутку! Дуй к нам щас же, ‘грай