Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

большим потенциальным влиянием в деле расового возрождения, нежели негритянские литераторы, которые, то ли по скудоумию, то ли по бесхребетности, ни малейших признаков обогащения не демонстрировали, даже если раздували щеки сильнее всех остальных и всячески подчеркивали свое превосходство.

У этих парней он научился тому, как следует жить: как быть черным в мире белых, как освободить свою совесть от белой морали, этой потаскухи, на которой пробы негде ставить. Отмахнуться от своей интеллектуальной жизни и стать в точности таким, как они, он не мог. Он не хотел, не испытывал ни малейшего побуждения «возвращаться к корням» этим путем.

Толстой, его величайший учитель, разочаровался в разуме-поводыре и искал себя в образе Ивана-дурака. Рэй же хотел сохранить всё, до чего дошел разумом, и при этом не лишиться даров инстинктивной жизни. Эти черные дары – смех, музыка, простая чувственность.

Однажды друг написал для него рекомендательное письмо к одному скандинавскому философу. В письме не было сказано – мол, хочу познакомить вас с этим молодым негритянским интеллектуалом, нет, там говорилось: думаю, вам понравится, как Рэй смеется. Вот он, его дар! Разумеется, он давал себе отчет в том, что образованный человек, будь он белый, черный или мулат, не может, уж коли им руководят не только животные побуждения, существовать в счастливом легкомыслии, как человек невежественный, живущий незамысловато, в соответствии со своими инстинктами и страстями. Любой человек, обладающий наблюдательностью и вдумчивостью, должен это понимать. Но чернокожий, пусть даже и образованный, сохраняет куда более сильную, биологическую связь с бурлением примитивной, земной жизни. И быть может, то, что ему так очевидно не дается участие в строительстве современной жизни, – на самом деле сила, хранящая его от превращения в подобие рядового, ничем не примечательного белого.

Рэю открылось, что быть образованным чернокожим и при этом сберечь собственное природное «я» – это большой труд. В крупных европейских городах ему часто попадались образованные негры, которые почти не расставались с тяжеленными томами, таскали их под мышкой. Они носили с собой эти книги, для того чтобы к ним не приставали повсюду, не относились как к артистам минстрел-шоу, забавным черномазым, обезьянкам для потехи европейской публики – потому что в Европе повсеместно распространено убеждение, что черный – это всенепременно тот, кто развлекает зрителей. Некоторые нарочно рядились в ужасающую одежду во вкусе парламентариев – так можно было еще ближе подобраться к образцу самой неподдельной, самой наисерейшей благовоспитанности. Он обратил внимание, что худощавые студенты и клерки напяливают очки, в которых приобретают вид каких-то хлюпиков. Решив разобраться, он выяснил, что очки считаются признаком учености и благовоспитанности и по ним всегда можно отличить человека не средней руки. (А еще полицейские начинают вести себя более уважительно.)

От социальной значимости предметов одежды никуда не деться, даже тебе, мой чернокожий друг. Так оно было еще задолго до того, как Карлайль написал своего «Sartor Resartus», так оно будет и много веков после нас. И тебе, быть может, придется еще строже за этим следить, потому как мир, едва успев заставить тебя сменить удобный фиговый лист на брюки, уже рассматривает тебя с особенной, лишенной всякой логики придирчивостью. Одежда делит цивилизованное общество на классы, подталкивает в будущее – а теперь и тебя заставляет трудиться и искать свое в нем место.

Чем глубже погружался Рэй в неотесанную, анархическую жизнь, которую вели черные парни, жизнь, наполненную бездельем, песнями, попрошайничеством, играми, танцами, любовью, трудом, чем яснее осознавал, насколько он близок к ним по духу, тем больше понимал, что именно они воплощают в себе легендарную жизненную энергию и неукротимую восторженность черной расы – они, а не он и культурное меньшинство. И, понимая это, гадал, как же эта раса справится со всё более ужесточающейся механистической стихией современной жизни.

Будучи глубоко восприимчивым, он еще мальчиком начал интересоваться грандиозными интеллектуальными и общественными явлениями своего времени и следить за ними со страстным вниманием. Подъем идей и устремлений интернационализма заставлял Рэя мечтать о том, что его раса тоже вольется в социальные движения, охватившие машину цивилизации.

Но позже он покинул Америку и побывал во многих странах, наблюдал, сравнивал между собой человеческие сообщества и видел их различия, свел знакомство с детьми земли – неграми тропической Африки, на берегах которой обитала бо2льшая часть представителей его расы, – и всё это разбередило в нем сомнение – это благословение умного человека.

Под ногами марширующей машинной цивилизации мир выровнялся под одну гребенку. Теперь сомневаться в том, что благо для одного народа – в той же мере благо для другого, могло бы показаться настоящей ересью для продвинутого мыслителя. Но как никогда не боялся Рэй проверять идеи практикой, так никогда не боялся и сомневаться. Всем народам приходится бороться за выживание, но как губительное для одного человека может оказаться спасением для другого – так же оно может быть и в случае с целыми сообществами людей.

Для Рэя счастье было высшим благом, а в различиях заключалось главное очарование жизни. Рука прогресса лишила его народ многих первозданных и прекрасных свойств. И даже если сам прогресс – левша, всё равно он не представлял себе, как сможет обрести счастье его народ под тяжестью сминающей его машины.

Многие апологеты преобразованной и усовершенствованной механизацией жизни сомневались, что негр сможет занять в ней достойное место. Иные не высказывали своих сомнений открыто, поскольку опасались, что это означает лить воду на мельницу врага. А Рэй сомневался, не скрывая этого.

Возьмем, к примеру, кое-кого из северных мыслителей, ведь весь мир – более или менее дело рук северян: он не думал, что чернокожие будут особенно счастливы в сверхмеханистическом, контролируемом англосаксами мировом сообществе, каким его напророчил мистер Герберт Уэллс. Кое-как они притерпелись бы в мире Бернарда Шоу – но тоже не то чтобы с восторгом. Наиболее богатые возможности сулил им мир, испытывающий влияние идей Бертрана Рассела, – там тормозной рычаг на машине удерживался бы несколькими ослабленными винтами и полуотвалившимися гайками. Но в нынешний грандиозный век науки и сверхизобретений можно ли помыслить, что машине воспрепятствует хоть какая-то сила – разве что она остановится сама, не выдержав перегрузок.

– Ну так что скажешь, дружище? – настаивал Банджо. – Чего ты сидишь тут битый час и пялишься в пустоту? Пойдешь ты со мной или нет?

– Почему ты мне раньше не сказал? Я бы тогда мог записаться, как ты, и получилось бы, что я тоже сбежал.

– Не было у меня уверенности в тебе. Ты же книгочей, кто тебя знает: тебе голова одно подскажет, а книжки другое. Так что не стал искушать судьбу. И может,