Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

к тому, что англо-саксонское доминирование и ассимиляционизм (та самая идея «плавильного котла») сменились мультикультурализмом: именно в принятии многокультурности и обнаружился ключ к американской национальной идентичности, поиски которой заняли не одно столетие.

Однако прежде чем это произошло, негритянским деятелям – и в их числе Клоду Маккею (особенно Клоду Маккею с его непримиримым, прямо-таки свирепым антирасизмом!) – предстояла еще долгая борьба с расовыми предрассудками по всему миру. Как это часто бывает, с расширением негритянского движения произошел перекос: негр, бывший еще недавно бесправным, подавленным, «невидимым», вдруг входит в моду, становится «изюминкой» в любой компании. И разумеется, за счет этого снова «превращается в вещь», просто на этот раз не в предмет обихода, а в стильный аксессуар. Вспомните, с какой горькой яростью Рэй рассказывает Банджо о собственном опыте подобного рода. А вот что писал Маккею его младший друг, еще один видный деятель Гарлемского ренессанса Лэнгстон Хьюз: «На Бродвее каждую неделю идут чудовищно плохие негритянские шоу. Они проваливаются – и поделом. Попадаются цветные пластинки для виктролы просто невыносимо пошлые. Ну были бы они хоть смешные, или грустные, ну хоть полугрустненькие – так нет же. Дельцы, эти мерзкие идиоты, – в большинстве своем, боюсь, евреи, – доят эти негритянские вещицы так, что ни цента не пропадет»[79]. А двумя годами позже: «В этот год на Юге линчуют по меньшей мере одного негра в неделю, цветной барьер стягивается всё туже и туже, даже в Нью-Йорке, – а в книжках и в театре негры всё те же умильные симпатяги! Танцуйте, сволочи, пляшите! Вы такие необычные, такие потешные, ну просто лопнуть!» Да, мало была подготовлена публика к явлению того самого «идеального негра». Оставалось только постепенно приучать ее к мысли о возможности его существования – на собственном примере.

Осенью 1919 года – как раз после событий «Красного лета» – Маккей покидает США и переселяется в Лондон: его связи с социалистами и организацией «Индустриальные рабочие мира» делают дальнейшее нахождение в Америке небезопасным. Так начинается его многолетнее странствие по Европе и Северной Африке. Хорошо изучен в отечественном литературоведении эпизод с путешествием Маккея в Советский Союз: он был приглашен туда в 1922 году на Четвертый конгресс Коминтерна в качестве представителя угнетаемого капиталистами народа. Отношение Маккея к России изначально было достаточно сердечным; Николай Чуковский, приставленный к нему в качестве переводчика и написавший впоследствии очерк о Маккее «Поэт с острова Ямайка», полагал: «…по меньшей мере наполовину это отношение обусловлено было тем обстоятельством, что в жилах главного русского поэта Пушкина, столь почитаемого в России всеми без исключения, текла негритянская кровь. Маккей с пристальным вниманием рассматривал все попадавшиеся ему под руку пушкинские портреты и „на глазок“ определял, в каком именно соотношении национального поэта можно считать негром. Маккей также чрезвычайно гордился тем, что один такой портрет ему подарили – он воспринял это как признание его поэтического дара – и увез подарок с собой в Америку. Вообще стоит отметить, что среди деятелей Гарлемского Ренессанса Пушкина как собрата по расе и по перу воспринимал отнюдь не один Маккей; Лэнгстон Хьюз, например, посвятил Пушкину и его памятнику в Москве несколько эссе, в том числе со знаменательным названием „Московские негры“». (Для журнала «Иностранная литература», 1933.)

Чуковский описывает Маккея как веселого, добродушного, достаточно легкомысленного человека, день которого начинался после полудня с рюмки коньяка – его бутылочка всегда была припрятана у Маккея под кроватью. Советский писатель упоминает, что видел в жизни многих негров, но «такого черного, как Маккей», ему встречать не доводилось (и, кстати, признается, что «очень гордился своим негром и хвастал им среди приятелей»[80], так что роли «диковинки» Маккею не удалось избежать и тут). При этом Чуковский отмечает непримиримую ненависть Маккея к белым и его, в сущности, равнодушие к тому, что происходит в Советском Союзе: якобы ямайского поэта интересовало только то, как в СССР относятся к неграм. Поэтому-то, видимо, Маккей в конечном счете не слишком хорошо сошелся с советскими руководителями: тех интересовал в первую очередь классовый вопрос (и избирая себе среди негритянских деятелей «фаворитов», они использовали положение их народа как выигрышную карту в собственной игре), между тем как Маккея занимал вопрос расовый – занимал превыше всего остального. В результате этого взаимного разочарования Маккей скоро распрощался с почетной ролью «главного темнокожего друга СССР». Рецензии на «Банджо», вышедшие в советской прессе, носили самый что ни на есть уничижительный характер. Абель Старцев писал в 1931 году в журнале «Октябрь»: «Значит, опять „в Гарлем“? Или, может быть, в Африку? Ближе к природе, к стихийной первобытной жизни полудиких негрских племен? Вредная, реакционная философия!»[81]

После визита в СССР Маккей продолжил переезжать с места на место. В 1926 году голливудский режиссер Рэкс Ингрэм открывает собственную студию под Ниццей и приглашает к себе Маккея в качестве сценариста. Такая работа Маккею по душе, хотя некоторые сотрудники студии и позволяли себе отпускать по его адресу расистские шуточки, а с одним из них у Маккея развился полноценный конфликт, в результате которого вспыльчивый писатель даже накинулся на обидчика с ножом – о чем потом очень жалел, так как понимал, что этот поступок только подтверждает стереотипы о его народе, между тем как одной из главных своих задач Маккей считал именно их развенчание. Когда студийные проекты были завершены, Маккей, деньги у которого никогда не задерживались, переехал в Марсель – там можно было прожить дешевле, а ему хотелось привести в порядок черновики нескольких рассказов. Впечатления от того периода жизни и легли в основу второго романа Маккея – «Банджо».

Как и всё, что писал Маккей, «Банджо» – вещь глубоко автобиографическая. В сущности, и он, и Хьюз, и другие негритянские писатели того времени, чья жизнь своей смысловой и событийной насыщенностью сама во многом походила на книжное повествование, а опыт нуждался в письменной фиксации, поскольку отражал возрождение к полноценной жизни целого народа, – все они, можно сказать, творили в рамках направления автофикшн, осознанного и обозначенного только в конце XX века и по нынешним временам чрезвычайно востребованного. Автобиографичность эта – не только в поэте Рэе, проведшем детство на Ямайке, тонко чувствующем и неутомимо порицающем расовые предрассудки (причем в первую очередь – в своих же чернокожих друзьях), герое-резонере, с появлением которого во второй части текст романа то и дело начинает напоминать какой-то манифест. Маккей наделяет собственными чертами и второго центрального персонажа, Банджо, эдакого чернокожего эпического героя, собирательный образ, соединивший в себе все наиболее характерные черты, всю мудрость негритянского народа. Банджо – такой же «гражданин мира», как сам Маккей: в разных компаниях он то рекомендуется французским гражданином, то ссылается на свою службу в канадской армии,