Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

Коммерция торжествует над любыми противниками, будь то люди или природные явления; она неизменно величественна, но всегда идет рука об руку с продажной девкой, имя которой – бесстыдство. В любых отношениях – между нациями, между людьми, между малыми народами и народами крупными – двое любовников царствуют и процветают, как будто бы один неотделим от другого.

Рэй задавался вопросом, могло ли быть иначе, или воображать, что блестящая галерея цивилизаций, ушедших, нынешних и грядущих, возможна без этих двух слившихся воедино порождений человеческой ненасытности, – всего лишь блажь. И тут Банджо спросил:

– Что с тобой, дружище?

– Со мной? Да ничего, просто когда мы уже выберемся отсюда?

– А, надоел, значит, старый порт хуже горькой редьки? Побаиваешься его?

– Да страх тут ни при чем. Просто этот город открылся мне во всей своей гнусной красе.

– Когда отлетает кукушечка, приятель, – это значит, где-то поблизости ее уродцы-подкидыши. А их что-то не видать.

– Потерпи – увидишь.

Чуть дальше было пришвартовано судно P&O, только что вошедшее в гавань, и парни обогнули несколько складов, чтобы подобраться к нему. Там они застали Мальти и Имбирька, которые подыскивали, у кого бы разжиться мелочью. Команда на борту состояла из индийцев.

– Нехр’на тута л’вить с трещотками-кули ентими, – заявил Мальти пренебрежительно. – Но за п’гляд д’нег не б’рут, так ведь. С нас не уб’дет тута по’шиваться м’ленько.

– Лучше всего дело идет, когда на борту арабы, – сказал Банджо.

На корабле было несколько британских солдат, а на верхней палубе среди пассажиров-европейцев особенно выделялись стоявшие группами высокие, лощеные, величественные индийцы.

Чуть поодаль от них собралось несколько сенегальцев – они не отводили глаз от камбуза. Трое пляжных индийцев подавали знаки индийцам-кокам, сгрудившимся наверху у перил. Коки делали вид, что не обращают внимания, и без всякой симпатии посматривали вниз на темнокожий сброд. Наконец один из них отправился на камбуз и вернулся с бумажным свертком, который и сбросил вниз троим землякам. Сверток порвался, и в пыль полетели куски какой-то приготовленной с карри пищи. С порывистой жадностью индийцы схватили сверток и стали подбирать еду с земли.

А сенегальцы заволновались: оторвавшись, наконец, от корабля, они заметили, что мимо них прогромыхала небольшая тележка. На тележке ехали двое белых, по виду мусорщики, и подрулили они к самому трапу. Они прибыли забрать с огромного лайнера мусор – его не выбросили за борт, а доставили в порт, чтобы пустить на прокорм свиньям.

Помощники коков, по двое на каждый ящик, стаскивали мусор по трапу и передавали в тележку. Голодные чернокожие кинулись на отбросы и отвоевали их у мусорщиков. Они копались в гнили, в требухе, оставшейся от дичи, в овощных очистках, и выуживали ошметки окорока, баранины, говядины, утятины, и остервенело рвали их зубами. Они дрались друг с другом за лучшие кусочки. Один силач оттолкнул соперника от ящика, опрокинул на спину и не давал встать, пока не вырвал у него из рук несколько драгоценных мясных косточек. Другой вытащил из мусора разложившийся крысиный труп и выбросил в воду, после чего обтер руку о песок и продолжил копаться в содержимом ящика. В свалке этой участвовали двое белых. Щуплый мужичок из Восточной Европы потерпел в схватке поражение, а вот могучий швед, похожий на какую-то глыбину из грязного отсыревшего цемента, своего не упустил.

– Гляньте на ниггеров! Гляньте на ниггеров! – кричали на палубе, и некоторые пассажиры кинулись за камерами, чтобы сфотографировать это зрелище.

Однажды, когда у Рэя было совсем худо с деньгами, они вместе с Белочкой отправились к одному молодому парню из Западной Африки по имени Каффи продать Рэев американский костюм с рубашкой впридачу. В просторной комнате, занимавшей половину этажа, собралась большая компания французских и британских негров – каждый из них платил за съем по два франка в день. Когда Рэй туда пришел, они были заняты готовкой; стряпня хорошо пахла, а он был голоден. Ему предложили немного поесть, но Белочка шепнул ему, что делать этого не стоит – он видел, как они в доках копались в отбросах.

Африканцы не смыслят в искусстве попрошайничества – не то что американские и вест-индские негры. Если у них не было в доках работы, то выпрашивать еду они приходили только к тем кораблям, где команда состояла из их соотечественников, говоривших с ними на одном языке. Моряки, у которых водились деньги, могли чего-нибудь подкинуть товарищам на берегу. Но за пределами собственного примитивного круга африканцы были совершенно беспомощны.

– Не стыдишься своей расы? – спросил Банджо у Рэя.

– С чего бы? Мы сами сюда пришли.

– Но не отбросы же жрать. Да я, скорее, намухлевал бы чего-нибудь и в тюрьму сел.

– Просто желудок у тебя не тот, – сказал Рэй. – Желудки не у всех одинаковые.

Ему вспомнились времена, когда он работал официантом в гостиницах: каким любопытным зрелищем иногда представлялся ему процесс поглощения пищи иными из клиентов. Эти люди были почтенными столпами общества, розовоухие, с лиловыми жилками под кожей, и в этой изысканной обстановке, прислуживая им, он чувствовал себя так, словно бы участвует в какой-то непристойности. Брюхо такого гостя представлялось ему грубым мешком, который только на то и нужен, чтобы его набить, втиснуть в него как можно больше съестного.

Какая же пропасть лежала между ними и этими заблудшими, никому не нужными черными порождениями колонизации, которые глотают объедки, чтобы приглушить настойчивые жалобы желудка. Вечером они отправятся танцевать в Африканский бар – и забудут обо всём этом.

– Талуфа сн’ва тута, – сказал Мальти.

– Талуфа вернулся в город? – воскликнул Банджо.

– Зуб даю. И ‘сли у вас есть чего ему п’дкинуть, то д’ержите наг’тове, потому как сам он чист шо твой мл’денец.

Друзья отыскали Талуфу в Матросском баре на Жольет, и гитара была при нем, не то чтобы совсем целая, зато украшенная бантом из разноцветных лент. Талуфа разговаривал с каким-то индийцем, худым и седовласым.

– Я-то думал, ты в Англии, – сказал Рэй.

– Да кто меня туда пустит, – откликнулся Талуфа.

– Ты о чем это?

Талуфа вытащил из кармана ворох каких-то бумаг, извлек из него листок и протянул Рэю.

На листке значилось имя Талуфы, стоял отпечаток его пальца и было написано:

Вышепоименованному лицу разрешается сойти на берег в этом порту, при условии, что после он проследует в Лондон в сопровождении должностного лица из Федерации судовладельцев, в Министерстве внутренних дел получит документ, удостоверяющий личность, а также при необходимости визу, и при первой же возможности покинет Соединенное Королевство.

Подписано… (сотрудник иммиграционной службы)

Когда Талуфа прибыл в Англию, власти не позволили ему сойти на берег – они хотели, чтобы он сразу, без остановок, ехал домой в Западную Африку. Талуфа туда ехать не желал.