Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

а ближе к концу книги мы узнаем всё больше о его американском прошлом. Мятущегося, сложного, во всём сомневающегося Рэя тянет к Банджо с его величавой, спокойной искренностью и простотой. Окружающие их персонажи – точно подмеченные и изображенные Маккеем типажи, своего рода «персонализированные точки зрения» в нескончаемых и зачастую ожесточенных дискуссиях о расовых вопросах. Невозмутимый философ Имбирёк, живущий по принципу «меня никто не трогает – и я никого не трогаю»; неугомонный Белочка, понимающий только язык кулаков; поклонник Маркуса Гарви Талуфа (снова автобиографический штрих: увлечение идеями Гарви в свое время пережил и сам Маккей, и разочарование в них вполне чувствуется в тех язвительных замечаниях, которыми поддразнивает Талуфу Рэй); наконец, наиболее неприятный и Рэю, и Банджо фарисей Лопух, который по молодости и глупости всю сущность борьбы с расовыми предрассудками переворачивает с ног на голову – чем грешат, полагает Маккей, многие негритянские деятели, которым недостает глубины и ума, чтобы это понимать.

Впрочем, содержание романа отнюдь не сводится к «программным» спорам между персонажами – в конце концов, Маккей был по-настоящему одаренным писателем, а не сочинителем политических брошюр. Наиболее яркие, живые страницы книги посвящены быту марсельских бродяг – непредсказуемому, нередко опасному, но в то же время полному забавных ситуаций и неподражаемых человеческих типов. Выхваченные Маккем из пестрой многонациональной портовой толпы, даже «проходные», третьестепенные персонажи описаны так, что запоминаются. Особое внимание уделяется речи каждого из них – странные словечки, трудно передаваемые особенности выговора для читателя англоязычного очень на многое указывают, вплоть до того, из какого штата или из какой африканской страны родом тот или иной герой. Чего стоит одна только сестра Гитер, речь которой представляет собой «взрывное сочетание» переиначенных цитат из проповедей и глубокого южного акцента, в котором проглатывается половина звуков!

Нужно сказать, что тема «пляжных парней» для эпохи довольно типична и возникает далеко не у одного Маккея. Уже упоминавшийся Лэнгстон Хьюз посвящает подобному образу жизни несколько глав своей опять-таки автобиографической книги «Большая вода» – только у него эти воспоминания связаны не с Марселем, а с Генуей. У Хьюза узнаем гораздо больше о том, какими именно способами пляжные бродяги зарабатывали на жизнь. Вот, например, какое искусство демонстрировал техасец по имени Кенни:

Был среди нас один техасец, обладавший недюжинной премудростью в теории и практике бродяжничества. Завидев компанию туристов, американцев или англичан, он бухался на скамейку на набережной с видом самого разнесчастного смертного под луной. Глаза его наполнялись слезами, рот раззявливался. Туристы останавливались полюбоваться панорамой генуэзской гавани, а он тем временем внимательно прислушивался к их голосам и выговору. И вот стоило туристам пройти мимо техасца Кенни, как он вскакивал с места и, задыхаясь, припускал за ними с криками:

– Вы случаем не из Вермонта? Или из Канзаса? Или из Уэльса? Или из Австралии? Или еще откуда-нибудь – откуда, он догадывался по выговору. И очень часто попадал в самую точку. У него была поистине чудесная способность различать всяческие акценты, не говоря уж о том, каким великим актерским даром наградила его природа.

Если они отвечали «да», Кенни говорил:

– И я тоже. Я из Новой Англии. И вы только взгляните на меня, ребята! Парень из Вермонта, без гроша, здесь, в этой Богом забытой стране макаронников! И хоть бы один корабль отплывал в наши края!

Иногда туристы давали ему столько, что потом мы могли безбедно жить целую неделю.

А вот что проделывал другой бродяга из их компании:

Шотландец в нашей труппе разыгрывал почти столь же блистательный трюк. Почти – потому что на его счет, наверное, люди всё-таки иногда начинали подозревать неладное. Когда шел дождь, шотландец снимал пальто и отдавал его на хранение мне или кому-нибудь еще. Затем он выискивал компанию туристов, спешащих где-нибудь укрыться, и во имя белого человека, очутившегося в темной стране накануне зимы, просил дать ему денег на покупку поношенного плаща или хоть чего-нибудь, что защитило бы его от пронизывающего мистраля.

А если день, наоборот, был солнечный, то при приближении туристов шотландец снимал ботинки и прятал их в тени дерева или под брошенной кем-нибудь газетой. И пускался в уверения, что кто-то стащил у него ботинки, пока он спал на скамейке, прямо с ног снял; теперь итальянцы потешаются над ним, а вот англичане или американцы – люди, у которых порядочность в крови, – уж конечно, помогут ему купить новую пару. Жертвы, как правило, так и поступали, и иногда дело доходило даже до полукроны или чека на доллар[82].

Хьюз по части подобных комических зарисовок был большим мастером. Маккей же зарисовками не ограничивается; в его романе образ Марселя – поэтического и отталкивающего, завораживающего и трагического – обретает полифоничность и универсальность. Внутренняя серьезность, которая, судя по всему, была присуща самому автору от природы, улавливается даже в самых веселых фрагментах и диалогах.

Резкость высказываний самого Маккея в печати не всегда находила отклик даже у его соплеменников; за радикализм Маккея даже иногда называли «черным фашистом»[83]. Однако читая монологи Рэя, зачастую тоже жесткие, полные горечи, обращаешь внимание в первую очередь на то, что никакого формализма, слепого разделения людей на «белых и черных», «своих и чужих» в них нет. «Вы можете слушать, а можете не слушать – если я настоящий рассказчик, то мне вообще до лампочки, какого цвета лица у тех, кто слушает, и у тех, кто не слушает: я просто нащупаю связь с первыми и буду рассказывать им», – говорит Рэй, споря с Лопухом, и его творческое кредо здесь, очевидно, созвучно с позицией самого Маккея как писателя и поэта. Да, «белая цивилизация» была ему ненавистна – но расчеловечиванием белых зрелый Маккей не занимался никогда. Как истинный писатель, он в первую очередь видел в человеке человека. Собственно говоря, за мир, в котором это будет считаться нормой, он и боролся.

Усиливающееся разочарование Маккея в социалистическом движении также нашло отражение на страницах романа. В конце жизни он отошел от него окончательно. В 1940 году Маккей вернулся в Америку – вопреки тому, что прежде исключал для себя такую возможность, – и вскоре, незадолго до своей смерти, принял католичество, в котором видел последний оплот духовности и терпимости перед механизированным, материалистическим миром, миром обезличивающего прогресса, против которого ополчается и Рэй как против первоисточника всех бед на свете – что для черных, что для белых. Подобный резкий переворот – не редкость для интеллектуала той эпохи. Последствия «социалистических побед», явившие себя в конце 1930-х и в начале 1940-х, многих из них, некогда ярых борцов с устоявшимся миропорядком, превратили в традиционалистов.

Туман над ямайскими холмами;