Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

затеей ребят. Вознесенский, румяный самодовольный парень из старшей группы — председатель драмкружка подбил кружок Изо не писать для «Правонарушителей» декораций. Дмитрий обратился к Евгению Ивановичу — руководителю кружка Изо, но встретил вежливый отказ.

— Я с удовольствием бы… Но что же я поделаю, раз ребята не хотят работать, — и развел руками Евгений Иванович.

Выходило, что кто-то хотел сорвать постановку:

— Мы, ребята, сами что-нибудь похожее на декорации сделаем. — сказал Дмитрий ребятам на репетиции, когда те возмутились поведением кружка Изо.

Хрисанф Игнатьевич с неудовольствием отпустил бумаги, красок и кистей.

Через два дня, работая после занятий до глубокой ночи, декорации были сделаны.

Драмкружок готовил пьесу, про которую Евгений Иванович говорил, что она страшно революционная. На репетиции Евгений Иванович никого не пускал, держа даже в тайне название пьесы: этим он хотел заинтриговать и поразить в дальнейшем постановкой на вечере.

В Октябрьские дни были розданы ребятам угощения в заранее подготовленных пакетиках — конфеты, пряники и орехи. Раздавала их секретарь школы Раиса Павловна. Дмитрию это не понравилось.

— Вы, молодой человек, не знаете детской психологии, — рассуждал по этому поводу Хрисанф Игнатьевич. — Ребенок ощущает праздник, только когда он его как бы осязает руками.

— Да, но можно было бы без Раисы Павловны подарки передать, лучше было бы в ученический комитет, — ответил Дмитрий. Неужели нужно подчеркивать, что начальство на сегодняшний день довольно учениками и поэтому награждает их.

Хрисанф Игнатьевич ничего не ответил.

Провели два вечера. Страшно революционная пьеса была вся в выстрелах, криках, и неизменно самодовольный Вознесенский побеждал врагов. Евгений Иванович обставил пьесу искусными декорациями и ослепительным освещением. «Правонарушители» проходили в тусклом свете, так как Евгений Иванович никак не мог разыскать двестисвечевых ламп, подозрительно убранных им после окончания своей пьесы. Взамен их он предложил шестнадцатисвечевые. Декорации Дмитрия были также неудачны. Но публика, видавшая в Нардоме постановки ленинградских и московских артистов, встретила одинаково обе пьесы шумными апплодисментами. Сидевшим в зале родителям и учащимся любо было больше то, что играют их дети и товарищи.

Кондаков привел впервые в школу своего отца и хотел во что бы то ни стало представить его Дмитрию, когда тот гримировал ребят и распоряжался установкой декорации.

— Сроду, говорит, никуда не ходил, а тебя посмотреть схожу, — захлебываясь от восторга говорил Кондаков.

Дмитрий с удовлетворением смотрел на ребят, восторженно переживавших свое первое выступление. Шум и галдеж в гримировальной казались ему замечательной музыкой, в которой клокотало детское сердце, полное радости и веселья.

Драмкружковцы сначала задирчиво смотрели на своих соперников, но скоро помирились, как только обе партии принарядились в костюмы и загримировались. Девочки и мальчики, далеко до представления приготовившиеся для выхода, показывали друг перед другом движение и позы, которыми они блеснут на сцене.

В общем галдеже только насупленно ходили Евгений Иванович и ученик Вознесенский, которым, должно быть, казалось, что под их давнишние авторитеты режиссера и председателя драмкружка то-то подложил фугасы.

3

После праздника, в первый день занятий Евгений Иванович, придя в школу, не поздоровался с Дмитрием. Того позабавило такое проявление недружелюбия. В большую перемену Евгений Иванович начал критиковать постановку Дмитрия.

— Герои рассыпались… Не было стержня, около которого концентрировалось бы внимание зрителя… В инсценировке не было сюжета, — говорил он, зачем-то сильно скрючивая перед собой пальцы левой руки.

— Что называется пришли, понюхали и ушли, — оборвал Дмитрий.

Евгений Иванович пугливо взглянул на него и замолчал. В этот день он уже не произносил ни слова в учительской, но хихикал пуще прежнего.

В этот же день на занятия Дмитрия вкатился Хрисанф Игнатьевич. Дмитрий расхаживал по классу, рассказывая учащимся об углах при параллельных линиях и секущей. Ребята спокойно сидели, чертя и записывая необходимое. В этой группе Дмитрий давал свой первый урок.

Как только вошел заведующий, ребята затаили дыхание. Это не понравилось Дмитрию. Он решил развеселить их чем-нибудь, вывести из подавленного настроения, явившегося с приходом Хрисанфа Игнатьевича.

— Эти углы, — показал Дмитрий на чертеже, — лежащие по одну сторону секущей, называются соответственными. Одна пара углов как бы на крыше, а другая под крышей. И он для убедительности быстро нарисовал сбоку чертежа кружок, солнце с короткими лучами, — черточками по сторонам.

— А верно! — не удержался от выкрика Афонин.

— Вот уж не забудешь! — весело сказала Таня Беляева и нарисовала у себя в тетрадочке такое же солнце, как и на доске.

Когда Дмитрий кончил объяснять, поднялся сидевший за учительским столом, Хрисанф Игнатьевич.

— Вы позволите мне спросить учащихся? — вежливо спросил заведующий.

Дмитрий кивнул головой. Хрисанф Игнатьевич, наклонясь вперед, двигая головой вправо и влево как рак клешнями, начал вытаскивать с мест притаившихся за столами ребят. Он задавал вопросы вкрадчивым голосом, подкупал ребят намеком на правильный ответ, но неизменно строго сажал на место совравшего учащегося. Дмитрий прислушивался к беседе заведующего с ребятами и вспоминал про городское училище, в котором однажды новый учитель по математике вверг их в панику и наставил всем двойки, задавая вопросы совершенно отлично от старого учителя. Хрисанф Игнатьевич вывел заключение о полной неумелости Дмитрия работать.

В учительскую после урока Хрисанф Игнатьевич влетел так же, как и после посещения урока Бирюкова.

— Я иду навстречу молодым учителям… Я рад оказать содействие знанием и опытом. Но молодым учителям угодно заниматься пьесками и ходить по красным уголкам на фабрике, чтобы слыть общественниками. А молодые учителя не знают, что их высшая общественная работа и есть честная педагогическая деятельность… Какие-то солнышки, крыши на уроках математики. А результат?!. — выкрикивал Хрисанф Игнатьевич.

Учителя притаились. Татьянин уже собирался исподтишка хихикнуть. Дмитрий выставил вперед голову, сжал кулаки и согнулся. Стал похож на хищника, собирающегося прыгнуть на врага. Татьянин быстро прервал вырвавшийся смешок и, втянув голову в плечи, присел.

— Довольно! — неожиданно ударил кулаком по столу Дмитрий. — Не надо истерик… Чорт знает, как вы задавали вопросы и, запутавшись, ребята не могли ответить. Я великолепно видел все. Я три месяца смотрю, как вы охаживаете всех. Но вы хитры и умны. Подождите и вы завертитесь! — выпалил зло Дмитрий.

Хрисанф Игнатьевич застыл на месте.

— Я буду жаловаться в Губоно! — Это было все, что сумел он ответить Дмитрию.

— Какая грубость, — вздохнула Роза Исаевна и смиренно поджала губки.

Учителя предпочли не вмешиваться в спор, упорно храня молчание. Дмитрий обвел всех взглядом.

— Можете жаловаться. Но я вам заявляю, если вы еще раз ко мне пожалуете на урок, чтобы мешать, я выставлю вас из класса.

Звонок прервал неприятную тишину, наступившую за последними словами Дмитрия.

После урока Дмитрия разыскала Луиза Карловна. Он раньше почти не обращал на нее внимания.