Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

Дни давили его. Он мучительно хватался за больные, нывшие виски. В некоторых группах, в особенности в старших «А», падала дисциплина, его ребята не слушались. И тогда за спиной этих ребят Дмитрию чудилась направляющая рука Хрисанфа Игнатьевича.

Как-то после уроков в учительской он застал подлинный переполох. Хрисанф Игнатьевич возбужденно размахивал руками и о чем-то громко говорил, остальные качали головами в знак полнейшего согласия. Хрисанф Игнатьевич налетел на Дмитрия, как только тот появился в дверях:

— Дмитрий Васильевич, что вы наделали? — в паническом ужасе воскликнул Парыгин.

— Что? — пораженный его растерянным видом, спросил он.

— Да вы же сгубили целую группу. Как теперь исправите, — вздыхал Парыгин, мечась по учительской.

— Объясните, в чем дело? — попросил Дмитрий.

— Это вы посоветовали Кондакову просесть «Андрона Непутевого»? — остановясь, спросил Хрисанф Игнатьевич.

— Я. Что же из этого?

— Да разве вы не понимаете? Ведь это же огромнейший провал в воспитании ребенка, — сокрушался Парыгин.

— Ничего не понимаю.

Хрисанф Игнатьевич припрыгнул на месте.

— И он еще ничего не понимает. Вся группа твердит: «Петух свою бабу клюет, воробей свою бабу клюет». Это же безобразие. Неужели у вас нет чувства меры. Тринадцатилетний мальчишка читает сплошь порнографическую книгу. Знаете ли, чем это пахнет? Это возбуждает сексуальность детей, развивает всевозможные отклонения от нормы, открывает двери пороку. Целая группа вместе с Кондаковым захлебываясь, твердит: «Воробей бабу клюет, петух бабу клюет», вы понимаете, что в слове клюет, они подразумевают другое понятие, — бегал по учительской Хрисанф Игнатьевич, и жаловался, и ругался и разъяснял непоправимое событие.

Викентий Фомич поддержал Хрисанфа Игнатьевича.

— Да-с, видите ли, «Андрон Непутевый» исключительно проходится в старшем концентре. Как это вы оплошали?

Дмитрий ошалело глядел на окружающих. Он еле держался на ногах от общей слабости. Клонило ко сну. Было трудно отвечать на обвинения и нападки. Но Хрисанф Игнатьевич не унимался. Событие, по его словам, должно было всколыхнуть не только одну группу, а всю школу.

— Постойте, — с усилием произнес Дмитрий. — Я помню, меня спросили ребята, какие книги есть у Неверова, кроме «Ташкента — города хлебного»? Им очень понравилось это сочинение на уроках русского языка. Я указал им на «Марью-большевичку» и «Андрона Непутевого». Разве я нехорошо сделал?

— Он спрашивает! — возопил Хрисанф Игнатьевич.

На урок Дмитрий ушел с заболевшей головой. Он не верил Хрисанфу Игнатьевичу, раздувавшему историю с «Андроном Непутевым». Но его поразила и тревожила напористость врага.

Он дал ребятам самостоятельные работы и ходил по классу, напряженно думая о создавшемся положении в школе. После болезни, мелочи, не волновавшие его раньше, теперь больно ранили его. Кровь молотом стучала в висках.

5

Как то в конце декабря Дмитрий, придя из школы, сказал Серафиме:

— У меня в голове словно разорвались кровеносные сосуды. Точно молния разщепила сухое суковатое дерево.

— Ты устал, Дмитрий? — подошла к нему Серафима и наклонила его растрепанную голову к себе. — Сходи-ка в баню. Я тебе вскипячу молока, ты напьешься и сразу ляжешь спать. Хорошо?

Дмитрий пошел в баню. Раздевался он вяло, нехотя, словно стыдился своего несуразного, тощего после болезни, тела.

По коже пробегала неуловимая, лихорадочная дрожь. Мысли были бессвязны, туманны и, если его спросили бы, о чем он сейчас думает, он не ответил бы. Мозг был затоплен какой-то серой и нескончаемой мутью.

В парной его поразил, стоявший на полке, высокий красный с тугими мускулами человек. Стоя на полке, он бил себя распаренным веником, заворачивая за голову руки. Молча то наклоняясь, то выгибаясь, он хлестал веником, разбрызгивая вокруг себя быстрые, частые брызги воды.

Изредка он крякал и просил поддать пару. Дмитрий в немом восхищении, опустив к ноге царапающий железный таз, уставился на великана. Так и стоял он.

Тот кончил париться, сбежал на пол и, встретясь глазами с онемелым, трясущимся в лихорадке Дмитрием, грубовато спросил:

— Париться хочешь? — И подал Дмитрию ароматный зеленый веник.

Кто-то позади насмешливо бросил:

— Интеллигент жидконогий. Чего на дороге топчешься?

— Я — интеллигент? — зло выкрикнул Дмитрий и почувствовал в груди слабое, издерганное сердце.

Дмитрий тихо полез на верхнюю полку и лег, задрав кверху ноги. Сначала было холодно. Но скоро по телу разлилась невыразимая теплота и легкость. Он уже не стеснялся своего беспомощного, вялого тела. Он весь наливался и горел от прилива жаркой крови.

— Эй, ну что ж ты? Веником-то! — окликнул его красный великан и плеснул целый таз воды в зияющее горло каменки.

Сухой, острый пар жгуче пронизывая тело, ринулся на полку.

— Валяй!

Дмитрий взмахнул веником и опустил его на спину. Голова кружилась, мутные круги плыли перед глазами, мозг застилал горячий, сухой пар. Стены парной качнулись и поплыли в туман.

Очнулся Дмитрий уже в санатории. Через месяц врач обнадеживал Дмитрия:

— Умственное перенапряжение. Пройдет… Время сделает свое.

ГЛАВА IV

1

Февральским вечером Дмитрий Сетов вышел из вагона пригородного поезда. Он возвращался домой из санатория для нервно-больных, где пробыл два месяца. До фабрики по разбитой рыхлой дороге надо было ехать километров пять. Он нанял извозчика. Лошадь бежала ровно и быстро.

В драповом пальто Дмитрий мерз. Но мороз не мешал ему радоваться звездному простору, лунным искрам по снегу в полях, огням приближающейся фабрики. Он с неудовольствием поежился, когда кто-то с обогнавших саней прокричал почти в лицо:

— Эх, мила-ай…

И сани, вынырнув из сугроба, понеслись вперед, наполняя ночь уханием и свистом.

Дмитрий замкнулся в себя и уже не восторгался ни звездами, ни лунным простором. Такая ночь, а кто-то свищет, кто-то оскорбляет это молчанье. Съежившись, Дмитрий откинулся на задок саней. Возница ехал молча, не стараясь разговаривать с ним, веселить седока. Дмитрию понравилась его манера старательно и спокойно править лошадью.

В пути от санатории до губернского города и до станции, где ему нужно было сходить, Дмитрий чувствовал себя неспокойно. Хотя врач и выписал его, находя, что он уже здоров, но Дмитрий знал, что опять те же мысли, что и перед болезнью, заполонили его. И всю дорогу он страдал. Оставалось километра два пути, как звезды, станционные огни заволокло белой пеленой; повалил влажный февральский снег, и они ехали в белесоватом крутящемся тумане.

Когда уже проехали фабрику, и до дома оставалось не больше километра, Дмитрий остановил возницу, слез с саней и расплатился. Уже и дороги не было видно и нудно было итти по колена в снегу. Дмитрий скоро устал и сел на чемодан посреди улицы. Кругом стояла нерушимая тишина. Казалось, был