Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

железной дорогой. В новой квартире было сыро и к тому же в широкие щели пола неимоверно дуло. Серафиме не нравились и комната и хозяева. Но делать было нечего. Искать другое помещение было бесполезно. Пришлось согласиться.

Они переехали вечером. Дмитрий вез на санках жалкий скарб, узлы с книгами. Чтобы отгородиться от хозяев — комната к тому же была проходная — Серафима протянула от стены к стене проволоку и повесила цветную ситцевую занавеску. Дети хозяев беспрерывно заглядывали за занавеску, их занимала жизнь новых жильцов. Кровати у них не было, пришлось воспользоваться, наскоро сделанными, козлами и разостлать на них доски. Неуклюжее ложе заняло половину комнаты. Хозяйка, толстая, откормленная с серыми злыми глазами, презрительно поджав губы, следила за тем, как Дмитрий и Серафима устраивались в своем углу.

Серафима с трудом уснула в эту ночь. Из хозяйской комнаты, из-за ситцевой занавески долетал несмолкаемый злобный шопот. Хозяйка делилась с мужем впечатлениями дня.

— Это они о нас шепчутся, — раздраженно заметила Серафима.

— Ну и пусть.

— Если бы мы привезли комод, дюжину венских стульев, да два кованных железом, полных скарба, сундука, эти люди оставили бы нас в покое.

— Здорово, Серафима, — похвалил Дмитрий.

Серафима привстала, казалось, она готова была обрушить на Дмитрия поток укоризны за разочарования и обиды целой жизни. И наконец она разрыдалась, дрожа всем телом, бессильная заглушить вырывающиеся стоны.

В спальне хозяев прекратилось шушукание. Но когда Серафима умолкла, шопот возобновился с удвоенной силой.

2

В эти дни Дмитрий заметил, что утерял твердо намеченный метод преподавания. Как-то спросил он об этом Ермолаева.

— Какая там твердая почва, — махнул тот рукой. Прорабатывай от сих до сих — и будет. А главное поменьше волнуйтесь. Волнение не обязательно, молодой человек.

Оленев по прежнему неохотно бывал в учительской. Луиза Карловна была в восторге от него. Она уже слышала о необыкновенном впечатлении, произведенном Оленевым на дам из за «китайской стены».

Как-то после занятий, когда в учительской кроме Дмитрия были Оленев и Луиза Карловна, разговорились о делах. Говорил Оленев.

— С внешней стороны школа образцова. Но я убежден, что только с внешней. В школе нет ученических организаций. Школьный комитет выбран под руководством Парыгина, с его благословения. А кто секретарь школьной комсомольской ячейки? — Сын церковного старосты. Хрисанф Игнатьевич, всеми уважаемый спец и организатор. Но в старших группах почти отсутствуют дети рабочих. Пол в школе блестит, ребята приносят удовлетворительные зачеты. На первый взгляд чего же еще пожелать? Коллектив учащих у нас не сплочен. Каждый против всех и все против одного.

— И к тому же ни у одного нет твердой установки в работе, — заметил Дмитрий.

— Предлагаю создать оппозиционную группу в противовес Парыгину, — предложила Луиза Карловна.

— Я воздерживаюсь, — уклонился Оленев — и, не прощаясь, вышел из учительской.

— Что же и нам пора? — поднялся Дмитрий.

В коридоре его догнал ученик выпускной группы Леня Рыжаков.

— Дмитрий Васильевич, мне нужно поговорить с вами.

Они вошли в свободный от занятий класс. Рыжаков говорил горячо и напористо.

— Мы, группа комсомольцев и ребят из рабочих, собрали недавно собрание. Душно в школе. И многое нашли, да никто не поверит нам: школа на лучшем счету в Губоно. Матери без ума от Хрисанфа Игнатьевича и Розы Исаевны. Они так ласковы с родителями. А мы занимаемся и… точно тупеем. Воздуха мало, — закончил Леня.

— Подумаем, Леня… А потом при случае поговорим — пообещал Дмитрий.

— Мы верим вам, — горячо сказал Леня, пожимая руку Сетова.

Дмитрий с радостью думал о том, что наконец и дети начинают догадываться о положении в школе. Этого еще не было осенью.

— Мы еще повоюем, — шептал Дмитрий, нервно потирая виски.

Дома его встретила потоком жалоб Серафима. Она дрогла от холода, возмущалась от подозрений следившей за каждым ее шагом хозяйки.

— Я ходила на старую квартиру досыта наплакалась. Как там хорошо было.

— Ну что же делать?

— Надо искать другую комнату. — Серафима истерически вскрикнула и побледнела от внутренней боли.

— Митя, — позвала она. — Кажется сегодня я рожу. Мне страшно…

Приступ боли прошел и не повторился до вечера. Серафима прилегла было на кровать отдохнуть. Кто-то, любопытствуя, приподнял край занавески.

— И родить спокойно не дадут, — зло сказала Серафима.

Хозяйка ушла в свою комнату сообщить мужу новость. На смену ей пришли детишки. Они глазели из кухни в щелки дощатой переборки.

— Пойдем, — решительно сказала Серафима, — с трудом поднимаясь с кровати.

— Куда? — спросил Дмитрий.

— В родилку, глупый.

3

Было уже темно. Вдоль полотна железной дороги, по которому шли они, изредка попадались прохожие. Уже давно пропел пятичасовой гудок.

Серафима перед разлукой заботливо наказывала Дмитрию не тратить лишних денег.

— Есть горячий обед — значит весь день сыт.

В тесной прихожей родильного приюта было необыкновенно тихо. Только где-то в дальней комнате неистово кричала женщина, да всхлипывал новорожденный где-то поблизости. Серафима боязливо прижалась к Дмитрию. Он шопотом сказал, что-то успокаивающее, остро до боли понимая, что успокоить ее сейчас нельзя, что облегчить ей предстоящие муки невозможно. Ей, одной ей, нужно будет страдать. Он с робостью привлек ее и прошептал:

— Сима, не бойся… Ничего не случится.

Дмитрий понял, что Серафима всем существом своим прислушивалась к страшному крику женщины в дальней комнате. Как-то сразу она сделалась чужой, затаенной.

— Боишься? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Надо кого-нибудь разыскать здесь. Не стоять же в коридоре? — и отчужденная, не глядя на Дмитрия, направилась вглубь помещения.

Из соседней комнаты тихо вышла женщина. Увидав Серафиму и привычно оглядев ее, она остановила ее вопросом:

— Вы, родить?

— Да, спокойно, уверенно ответила Серафима.

— Схватки были?

— Были.

— Идемте за мной. Нужно раздеться. Я позову дежурную акушерку.

Дмитрий наблюдал за ними из дверей. Они говорили шопотом мирно и серьезно о чем-то, присущем только женщинам.

Потом сиделка вынесла Дмитрию узел с платьем Серафимы.

Она выглянула из дверей уже одетая в зеленоватый, потертый, короткий халат. На ногах у нее были стоптанные старые туфли. Дмитрию стало жаль Серафиму до боли. Хотелось помочь. Он неуверенно шагнул к ней. Серафима улыбнулась. Но сиделка остановила.

— Идите, идите… Вам больше здесь нечего делать.

— Итти? — спросил Дмитрий Серафиму.

— Ну конечно, — засмеялась она. И снова показалась Дмитрию чужой и далекой.

— Постой, — остановила Серафима словно догадываясь о его переживаниях. — Сейчас придет акушерка и осмотрит меня. Подожди там в коридоре.

Она скрылась за дверью вместе с сиделкой.

Дмитрий остался один в подавляющей тишине. Крики женщины неожиданно стихли. На смену им пришла суета нескольких человек. И вдруг испуганно и громко, точно защищаясь на жизнь и смерть, тишину расколол голос новорожденного. Мимо Дмитрия по коридору