Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

к солнцу. По диагонали фойэ была протянута проволока, сплошь унизанная флажками и разноцветными пузатыми фонариками. Около столиков буфета были поставлены сиреневые веера, с нарисованными на них пестрыми китаянками.

Комната, рядом с буфетом, — читальня предназначалась для продажи пива. Здесь декоративные цвета были однообразней — преобладал желтый и зеленый. Крупными буквами по стенам было написано: «Пиво», «Hala» и «Bier». Татьянин уверял, что пивная декорирована в английском стиле.

Получив билеты, Дмитрий повернул к выходу.

У дверей он столкнулся с предфабкома.

— Ну сегодня вся публика будет из-за «китайской стены». «Китайской стеной» назывался в поселке большой забор, отделявший с давних времен дома для администрации от рабочих кварталов.

— Недаром в «китайском стиле» украсили зал — ответил Дмитрий.

— Чорта с два разберешь стиль. Пестро, непонятно… А все же, видать, школа получит кое-что с этого вечера, — заметил Иван Григорьевич.

Дома Дмитрий застал Серафиму, занятую приготовлениями. Он побоялся сказать что-либо по этому поводу. Самому ему даже не хотелось почистить ботинок.

Большой живот Серафимы — она была давно беременна — кругло выпирал из под шелкового гладкого платья. При ее спокойной осанке она походила на торжественно шествующую, гордо несущую новую жизнь в себе, римскую матрону.

На улице Серафима, поддерживаемая Дмитрием, споткнулась.

— Ты, не умеешь даже взять под руку.

Всю дорогу она молчала. В Нардом они пришли, когда все уже были в сборе.

4

Дмитрий некстати декламировал:

«Тут был однако цвет столицы, бонтон и моды образцы, неподражаемые лица, неповторимые глупцы».

— Ты просто скучен, — с ожесточением ответила Серафима.

«С своей супругою дородной приехал толстый Пустяков», — не унимался Дмитрий.

— К тому же ты еще глуп, — Серафима капризно отстранила Дмитрия и подошла к группе знакомых, пестро разодетых женщин. Женщина-врач — в нелепо пунцовом платке, бросилась навстречу Серафиме.

— Ах милая, вы все еще среди нас. Да? Представляю, какой у вас будет прекрасный ребенок. Только поменьше волнуйтесь.

Дмитрий неловко осклабился и юркнул в курилку. Там он встретил предфабкома, тоже приодетого, и так же как Дмитрий, смущенно жавшегося к стенке.

— Видал? — спросил коротко Дмитрий.

— Никак не пойму, откуда это у нас в поселке, на фабрике набрался такой народ?

— А разве фабрика мала? — смеясь спросил Дмитрий.

— Пять тысяч рабочих, — простодушно заметил Иван Григорьевич.

— Ну вот. На каждого рабочего клади полмещанина из-за «китайской стены», сколько выйдет?

— Ну больше не получат они Нардома, — ожесточенно ответил предфабкома.

К нему подошло несколько рабочих. Предфабкома весело похлопал одного по плечу.

— Хоть ты и в новой паре, а сегодня дурнем здесь выглядишь. Пойдемте-ка пиво пить.

Дмитрий вместе с ними вошел в комнату, выдержанную, по уверению Татьянина, в английском стиле.

Там уже сидел благодушно тянувший пиво Ермолаев.

— А, живая душа на костылях! — закричал он видя Дмитрия. — Присаживайся, заказывай на трех языках. Ольга Яковлевна, Дмитрию Васильевичу полдюжины бира и порцию горошка.

Ольга Яковлевна живо и мило поставила на столик требуемое. Дмитрию ничего не оставалось другого, как сесть.

— Четыре с полтиной, — обворожительно улыбаясь, сказала Ольга Яковлевна Дмитрию.

— В пользу школы, друг, — заметил Ермолаев. Дорого, но зато в придачу розовая улыбка Ольги Яковлевны. Превосходно. — И Ермолаев небрежным жестом опрокинул бутылку горлышком в кружку, вспенивая пиво.

— Не нравится мне все это, — уныло обронил Дмитрий.

Еле передвигая ноги, к ним силился подойти Павел Павлович.

— Вот и он, — увидев его, закричал Ермолаев.

— Ну, ну, ну… — подзывал он Павла Павловича, — топ, топ, одной половиночкой.

Павел Павлович набрался духа и по прямой линии налетел на сидевших. Ермолаев ловко подхватил его под руки и усадил рядом.

— А я… уже, — только и сообщил Павел Павлович и потянулся за стаканом.

— Нравоучительно, — ответил в тон Ермолаев.

Дмитрий встал из за стола.

— Что вы?

— Чай за женой надо поухаживать?

— А она… у него… того… — пьяно мигая, бормотал Павел Павлович. И пояснил широким жестом.

— Ну ты и нагрузился, милый.

Уже было два звонка, но публика гуляла в фойэ и не спешила занимать места. Все хотели протянуть этот вечер как можно дольше.

Мимо Дмитрия прошли с женами — учительницами, братья Зайцевы. За ними гурьбой: Серафима, оживленная, сияющая женщина-врач в пунцовом платье, еще несколько незнакомых Дмитрию франтих. Между ними важно шествовал Хрисанф Игнатьевич Парыгин. Его пушистые усы сердито шевелились, когда он, проходя мимо, поклонился Дмитрию. Серафима была счастлива.

5

Дмитрий еле высидел вечер. В нем все клокотало, напоминало о близости нервного припадка. Среди оглушительных аплодисментов, напрягая силы, он старался быть спокойным.

Ему не хотелось смущать Серафиму, увлеченную, раскрасневшуюся. Сидя рядом с ней, он старался не нарушать ее восторга. Серафима, давно не слышавшая музыки, восторженно аплодировала игравшему на виолончели меланхолическому, вялому агроному, хоть Дмитрию игра показалась скучной и неумелой. Агронома сменила жена инженера, Это была особа с тонкими икрами и необычайно толстыми ляжками: когда она вставала на носочки туфелек и улыбалась, казалось, что ноги ее переломятся в коленях. Руки ее соломинками трепыхались над сборами балетного костюма, она резво носила по сцене толстое тело, улыбалась накрашенным ртом и что-то щебетала о ласточках и весне.

Высокая, красивая женщина сильным голосом великолепно спела разудалую песню, заканчивающуюся призывом «забыть тоску и горе».

Были частушки, хоровое пение, разыгран фарс в одном действии.

И в заключение была показана живая картина. На отвесном высоком утесе, у подножья которого собралась разноплеменная толпа, белая с распущенными волосами женщина продекламировала о том, что надо крепче и выше держать красное знамя. После этого самодовольный, улыбающийся, конферансье — бухгалтер из фабричной конторы, с низким поклоном объявил об окончании концерта и пригласил почтеннейшую публику в фойэ, где под духовой оркестр должны были начаться танцы.

Возвращаясь домой, Серафима без устали говорила о восхитительном вечере. Но поэтический восторг не помешал ей лишний раз упрекнуть мужа за то, что он поделился уроками с Оленевым.

— Хрисанф Игнатьевич недоволен тобой, — ворчала Серафима.

— Знаю.

— С самого приезда ты захотел все изменить, а что случилось?

— С ума сошел, — ответил Дмитрий.

— И вновь сойдешь, — жестко оборвала Серафима.

— Ну теперь не страшно. Нас двое — я и Оленев.

— Оленев? — удивилась Серафима. — А ты видел, как за ним увивались дамы?

— Дело не в дамах. Дело в том, что он так же, как я, понимает, что наша школа находится в ненормальных условиях.

Серафима надулась и больше не сказала ни одного слова.

ГЛАВА VI

1

На другой день, после вечера в Нардоме, Дмитрий разыскал комнату, в которую хозяева пускали и с ребенком. Новый дом находился все в том же ряду кооперативных домов, построенных вдоль железнодорожной ветки, соединявшей фабрику с Северной