Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

прошла сиделка вместе с другой женщиной, — повидимому, акушеркой; они вошли в комнату, где оставалась Серафима. Дмитрий отвернулся, чувствуя, что сейчас он выглядит необыкновенно глупо. Спустя несколько минут акушерка вышла.

— Все благополучно, — сказала она — роды начнутся часа через два.

— Через два часа? — спросил Дмитрий, точно в этом было что-то влияющее на ход родов. Слова с трудом доходили до его дознания.

— Сухариков кондитерских не забудьте принести, — сказала акушерка и, распрощавшись с Дмитрием, пошла к Серафиме.

Больше нечего было делать. Дмитрий собрал в узел вещи и вышел на крыльцо.

Кругом было по прежнему пустынно; уныло чернели постройки. Ветер доносил несмолкаемый шум фабрики. Где-то далеко лаяла собака.

Увидав из кухни Дмитрия, проходившего с узлом вещей в свою комнату, хозяйка насторожилась, в ожидании новостей. Однако, он прошел, не сказав ни слова. Тогда, не вытерпев, она осторожно, ступая на цыпочках, оттянула занавеску, перегораживающую комнату, и заглянула к Дмитрию.

— Серафима Андреевна там? — многозначительно спросила она, и ушла в свою комнату поделиться новостями с мужем. Слышно было как дети громко переспрашивали мать:

— Что маленький родился?

Дмитрия поражала неведомо откуда нахлынувшая пустота. Ни мыслей, ни переживаний. Недоставало Серафимы? Нет не то. Плохая обстановка кругом? Живал и хуже. Так что же? Дмитрий присел к столу и жадно закурил. За окном падал снег. Одиночество становилось нестерпимым. Серела стена коровника. Дмитрий оделся и вышел на улицу. Хотя и торопиться некуда было, но шел он быстро. Проходя мимо старой квартиры, где теперь жил Оленев, он остановился. Оленев сидел за столом над книгой. В позе его Дмитрий увидел ничем ненарушимое спокойствие. Мимолетное чувство зависти овладело им. Незаметно для себя он дошел до родильного дома. Постояв несколько минут в совершенной тишине, Дмитрий решил свернуть на Советский проспект. Здесь было много гуляющих, много света. Среди улицы шумной кампанией бежали лыжники. Передний быстро и легко приседал, могуче отталкиваясь палками. За ним, догоняя, поспевали другие. Дмитрий завернул в Нардом, прошел в библиотеку, разыскал свободное место и взял газету. В передовой говорилось об урожае, о колхозах, о необходимости поднять выход товарного хлеба.

Прочитав газету до подписи редактора, он вспомнил, что сегодня в восемь заседание школьного совета.

4

Открывая собрание, Парыгин обвел взглядом присутствующих и спросил:

— На лицо все?

Раиса Павловна, вслед за Парыгиным оглядела сидевших в комнате и, наклонившись к столу, ответила:

— Все.

— Заседание школьного совета считаю открытым, — объявил Хрисанф Игнатьевич.

Толстый Ермолаев без устали шевелился на месте, точно стул под ним был особенно жестким.

Бесстрастно молчал Оленев. Братья Зайцевы, сидевшие друг против друга, вынули по блокноту и в тоже мгновение застыли с карандашом в руках, сосредоточенно прислушиваясь, что скажет заведующий. Роза Исаевна замерла в тихом смирении, готовая в любой момент согласиться с Парыгиным. Татьянин, изящно изогнув голову, словно священнодействуя, чертил на бумаге сложнейший рисунок. Луиза Карловна, сидя у печки, вдали от стола, нахмуренная, пыталась изобразить недовольство окружающих. Всем своим видом она говорила: «наш зав грубиян, деспот, не ценит людей и хотя все перед ним трепещут, но я… не боюсь его, не боюсь, не боюсь»… И только один Павел Павлович, как всегда безучастно, приготовился слушать, думая вероятно всего скорее об оставшейся водке в графине, — хватит или нет на похмелье, когда он придет домой с заседания.

Представитель комсода, деловито нахмурясь, углубился в рассмотрение бумаг, принесенных им с собой для доклада. Леня Рыжаков кипел от нетерпения, готовый дать бой заву.

Кроме педагогов на собрании присутствовали: представитель от родителей, рабочий, и шустрая Зоя Подъельных, представительница от учащихся, шаловливо шептавшаяся с соседом, не замечая сосредоточенности присутствующих. Хрисанф Игнатьевич торжественно объявил:

— Повестка дня следующая: первое — о смотре школы; второе — распределение средств, полученных от комсода и третье — разное. Какие-либо дополнения или изменения есть? — и не глядя ни на кого, с чувством превосходства над окружающими, иронически улыбаясь добавил.

— По первому вопросу слово для доклада имеет представитель комсомола, товарищ Кряквин.

Братья Зайцевы изподтишка, недоверчиво взглянули на комсомольца. Татьянин начал рисовать еще прилежнее…

Кряквин, чувствуя окружающее недружелюбие, взял сразу уверенный и решительный тон.

— Товарищи, по примеру других районов и наш райком комсомола, решил произвести смотр здешней школы II ступени. Задачи этого смотра следующие…

Заглядывая в листок бумаги, он начал излагать собранию цель предстоящего смотра. По мере того, как он говорил, речь его текла все ровнее. Вероятно, он обстоятельно приготовился к докладу среди учителей.

Когда Кряквин дошел до методов работы, Ермолаев, шумно задвигался на месте. Иннокентий Фомич переглянулся с Викентием Фомичем, а Татьянин небрежно заиграл карандашиком в руке. У всех на лицах выразилось единодушное недоумение: — «разве комсомолец может понимать что-нибудь в методах?..».

Кряквин продолжал:

— Товарищи, мы не входим в сложные детали педагогики. Мы недостаточно к этому подготовлены, но мы настойчиво будем бороться хотя бы на первый раз против задаваний на дом. Мы не знаем как нужно преподавать, чтобы избежать домашней работы, но ни в коем случае не позволим чтобы ребята сидели по четыре-пять часов дома за учебниками, а чаще всего за переписыванием с грязновой тетради на чистовую. Ребята должны заниматься умственным трудом 5—6 часов в сутки, максимум 7, а они занимаются 10—12 часов. Это недопустимо. В школе 5—6 часов, в кружках 2—3 часа, да еще дома 4—5 часов. Надо поставить преподавание таким образом, чтоб ребята усваивали знания только в классе.

Кряквин еще долго говорил о различных непорядках школы, старательно избегая задевать личности. Заметно было, что Кряквин от ребят знал кое-что и о Парыгине, и о Ермолаеве, который на уроках, говоря о современности, систематически дискредитировал каждое новое начинание так, что у ребят создавалось несерьезное, а иногда и насмешливое отношение к действительности; знал, вероятно, и о причинах ухода нынешней осенью молодого учителя-географа. Кончил он среди общего настороженного молчания.

— Кто имеет вопросы? — спросил Хрисанф Игнатьевич.

Осторожненько, придвигаясь к Кряквину, первый вопрос об организационной стороне дела задал Иннокентий Фомич. Потом усмехнувшись всезнающей улыбкой, спросил об организации смотра Татьянин. На лице его была крепкая уверенность, что Кряквину не справиться с делом, а преподаватели, по его твердому убеждению, не помогут.

— Мы ждем, товарищи, помощи от вас, — ответил Кряквин на одно из замечаний.

По докладу, с записной книжкой в руках, придвинувшись со стулом к столу, начал говорить Ермолаев…

5

После собрания Дмитрий вышел с Луизой Карловной.

— Пожалуйста, идемте со мной.

Та удивленно посмотрела на него.

— Я вам объясню все, — сказал Дмитрий.

Снег перестал сыпать. Ночь была темная, глубоко запорошило тропинки. Луиза Карловна бросала в Дмитрия комками