Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

— Ну, верный муж, — хохотала она.

Когда они дошли до родильного дома, Дмитрий остановил Луизу Карловну.

— Будьте добры, зайдите сюда, — указал он на крыльцо. — Вы, вероятно, знаете служащих, а то мне ночью неудобно.

— Зачем? — удивилась та.

— У меня там жена.

Оставив Дмитрия, Луиза Карловна стала стучать в двери.

— Кто? — послышалось изнутри дома.

— Вера Павловна, это вы? — узнав по голосу, ответила Луиза Карловна.

— Да, — откликнулась акушерка и открыла дверь.

— Скажите, как Сетова, жена учителя?

Сердце у Дмитрия забилось. Было очень тихо, только далеко на фабрике шумел выпускаемый пар. Дмитрий услышал простую, заученную фразу акушерки:

— Благополучно, дочь.

Утром он стоял около Серафимы, похудевшей и бледной, лежавшей неподвижно. Рядом на кроватке спало сморщенное, со старушечьим лицом, маленькое неподвижное существо. Дмитрий с удивлением смотрел и на осунувшуюся Серафиму и на это, казавшееся нахмуренным, умное старческое лицо ребенка.

ГЛАВА VII

1

В школе начался смотр. Смотровая комиссия состояла из Кряквина от райкома комсомола, Лени Рыжакова — от учкома, еще двоих учащихся и Евгения Ивановича Татьянина, выделенного от учителей. Первые номера стенгазеты обсуждали работу ученических организаций: шика, учкома, класскомов, санкомиссий и т. д. Дальше следовала самокритика учащихся, писали о дисциплине, работоспособности, распределении времени, обо всем, связанном с бытом учащихся. Затем предполагалось осветить работы организаций, ведающих помощью учащимся в материальном отношении, снабжающих пособиями: комсода и ячейки общества «Друзья детей». Наконец, намечался отдельный номер, посвященный методам школьной работы, степени подготовленности учителей, и отношению их к делу.

Первые номера прошли для учительской почти незаметно. Преподаватели ждали «своего» номера. Заметно волновались, нервничали.

Ермолаев махал рукой.

— Ничего не выйдет… Полноте. Ни один человек в комиссии не понимает ни уха, ни рыла в учебной постановке дела. Шум один. Шумим, братцы, шумим.

— Так невозможно работать, — страдальчески говорил Иннокентий Фомич, — авторитет учителей подорван, ребята не слушаются, каждая организация вмешивается в дела школы своим, часто неразумным, словом. И притом, — он понижал голос, — наш заведующий такой жесткий человек. Ужасно.

— Я уйду отсюда, — заявил Ермолаев. — Найду себе какую-нибудь семилетку в деревне и буду сам заведывать.

— Да ведь не каждый в заведующие метит, — возражал Зайцев, губы его сжимались в жалкой улыбке.

— Нет, я сама напишу в стенгазете все, все, все, — торопливо волнуясь кричала Луиза Карловна.

— Не напишите. Вот в том-то и дело, что мы интеллигенты не умеем бороться, — тянул Иннокентий Фомич.

— Умеем, — внятно сказал Оленев, отмечавший в журнале пропуска учащихся.

С приходом Раисы Павловны и Розы Исаевны разговор оборвался. Учителя боялись их — как шпионов Хрисанфа Игнатьевича.

Звонок напомнил учителям о необходимости разойтись по классам.

2

Наконец вышел номер стенгазеты, посвященный методам работы. Здесь были заметки о преподавателях. Правда, они писались без знания дела, авторы больше ограничивались замечаниями о том, что «нам этот преподаватель нравится, а тот — нет», но, прочитав безыскусственный рассказ о себе самом, в котором была похвала его работе, Дмитрий почувствовал разлившееся по всему телу тепло удовлетворения.

Но в последнем счете все недочеты, выявленные смотром, были несущественны. Дело ограничивалось торжественным выпуском семи номеров стенгазеты, содержание которых заранее всякий знал. Пожелание «поднять работу на более высокую высоту», как выразился один из авторов статьи, увенчало смотр.

Комсомолец Кряквин, уходя из школы, выглядел смущенным, точно во тьме он нечаянно наткнулся на мешок с мукой. Прощаясь с преподавателями в учительской, он уже не держался так напористо и бодро, как в первый раз, после прихода в школу.

Проводив Кряквина, Ермолаев преспокойно развалился на стуле, насмешливо откашлялся и сказал:

— Жаль парня. Но что ж поделаешь. Провести кампанию ему надо, а нам усидеть на своих местах. Так что помогать ему нам не с руки.

На этом смотр и кончился. Хрисанф Игнатьевич, струсивший было в начале, вновь расхаживал шагом отца-командира по классам. Братья Зайцевы, тоже струсившие перед смотром, теперь расправили крылышки, точно вылупившиеся из яйца цыплята. Татьянин после заключительного номера стенгазеты пришел, надушенный, напудренный с сияющим пробором. И только одна Луиза Карловна возмущалась вслух смотром, не принесшим никаких результатов.

Оленев, на замечание Дмитрия о плохом конце хорошего дела, как-то загадочно ответил:

— Нельзя сразу, мой друг.

И все же после смотра ребята в школе чувствовали себя лучше. Наблюдалось оживление, рост работоспособности. Ученики, после похвальной заметки, Дмитрия встретили в классе веселыми выкриками:

— Правильно, Дмитрий Васильевич, вы хорошо с нами занимаетесь.

— Главное, все объясняете! И не застращиваете зачетами! И из класса не выгоняете!

Дмитрий едва не прослезился и с бьющимся сердцем приступил к занятиям.

В тот день Серафима выписалась из больницы. На улице был мороз, градусов двадцать. Дмитрий нес узел с бельем. У Серафимы на руках был ребенок, завернутый наглухо в одеяло. Осторожно подвигались они вдоль полотна железной дороги от родилки к дому. Серафиме хотелось многое сказать и она порывалась поделиться жутким и радостным, испытанным ею за две недели в больнице. Но Дмитрий останавливал ее, указывая на еще неокрепшее здоровье.

— Холодно. Замолчи. За разговорами уронишь Галю.

Дома, в прохладной комнате за занавесочкой Серафима нашла невероятный хаос. Она разразилась тут же упреками, обвиняя Дмитрия в неряшливости. Дмитрий, довольный возвращением Серафимы, молчал, глядя на ее живые, уверенные движения, восхищаясь неугомонной, выносливой женщиной.

Полуоткрыв личико ребенка, положили его на стол. Серафима сооружала кроватку из продолговатой коробки, поставив под нее две табуретки.

Квартирная хозяйка, вместе со своими наследниками, пришли смотреть ребенка. Насмотревшись и с удовлетворением мотнув головой, она задала более всего интересовавший ее вопрос:

— Крестить-то будете?

— Нет, — ответила Серафима, взбивая подушку для дочери.

— Дети, марш в свои комнаты, — скомандовала хозяйка и, негодуя, вышла из комнаты.

— Знаешь, по ее мнению, некрещеный ребенок — поганый, — она уже больше не подойдет близко к нему.

— И ладно, — махнул рукой Дмитрий.

Он был занят сосредоточенным разглядыванием спящего мирным сном хмурого розовенького существа.

При перекладывании в приготовленную кроватку-ребенок проснулся и заплакал.

— Холодно у нас в комнате, — сказала Серафима, беря ребенка и собираясь кормить, — как бы не простудить?..

Ребенок начал энергично с прищелкиванием сосать грудь.

— Холодно, — а хозяйка еще начала стирать. Это нарочно. Чорт знает! — ожесточенно сказала Серафима.

Из кухни клубами шел пар, пахнущий грязным бельем; за щелеватой переборкой хозяйка, несмотря на поздний вечерний час, затеяла стирку.

Ночью они были снова разбужены криком ребенка.

— В родилке она не плакала. И ночью я не кормила. Нет, это наверное от холода или же клопы?.. С ребенком провозились до утра, отогревая его у себя на кровати.

— Сегодня же найди другую комнату, — скомандовала Серафима.

Весь день Дмитрий рыскал по поселку, ища