Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

улице только весной, когда из своей квартиры она выносила на солнце несчетные горшки с цветами. Татьянин ехал на Кавказ, — с ним по секрету, — об этом знали все учителя, ехала и Луиза Карловна.

Роза Исаевна вместе со своим мужем, техноруком фабрики, степенно собиралась месяца на два в Крым, конечно, в самый лучший санаторий и в самое лучшее место. Ермолаев вскинул на плечо ружье, взял собаку и на лодочке двинул вниз по реке верст за сорок, недельки на две в охотничий шалаш.

Дмитрий, получив деньги за два отпускных месяца, был вынужден сдать их Серафиме, уже давно составившей длинный список необходимейших вещей, которые надо было, по ее мнению, во что бы то ни стало купить.

Таким образом о поездке Дмитрия не могло быть и речи. Деньги были издержаны почти все. Серафима с неделю любовалась новыми вещами, но так как всего, что она хотела приобрести не представлялось возможным, — то скоро к ней вернулись обычные недовольство и воркотня.

Дни тянулись тоскливо.

Иногда на рассвете Дмитрий брал удочки, хлеба и шел на реку, клубившуюся паром, пронизанным ранним солнцем. Деревня еще спала.

На противоположном берегу на запани сидели два рыболова. Дровотаска еще не работала. Из фабричных труб медленно вился дым.

Дмитрий выбрал на плотах удобное место и, насадив горошинами хлеба крючки, закидывал лесы.

Как-то на берегу он встретил идущего с фабрики Ермолаева. Тот окликнул его.

— Клев на уду! — Лещика бы фунта на три. И к нему пивка парочку. Малина!

— Куда? — крикнул Дмитрий.

— В город!

Ермолаев помахал кепкой.

— Хотелось бы проститься с нашим завом. Попил кровушки — хватит.

— Переводиться думаете?

— По секрету, да, — и пошел по берегу круглыми шагами, точно ехал на велосипеде.

Солнце поднималось выше, на плотах припекало. Берега оживали, разбуженные шумом работы, криками людей. Мерно стучала лесотаска. На перевозочных лодках, полных народа, торопливо взмахивали веслами гребцы, у фабричного берега, толкаясь, громко спорили из-за мест в лодках. Дмитрий взял свою добычу, — небольшую нежную сорогу, подъяска и мелкого лещика, смотал удочки и собирался домой. Он знал, что жена будет смеяться над его уловом. Засохшие рыбки висели на веревочке сморщенными жалкими трупиками.

На плот шумливо прибежали ребятишки.

— Дмитрий Васильевич! — здоровались дружно, по школьному ребята. Быстро раздевшись, крича и толкаясь, они бесстрашно бросались в реку. Брызги воды забрасывали плот. Всех других смелее был Панко Грачев. Он с разбега нырял в воду, выплывая саженях в двадцати.

Дмитрий решил выкупаться. Он хотел так же быстро, как и ребята, раздеться, но оступился меж бревен и ущемил ногу. А раздевшись совсем и, стоя на краю плота, он почувствовал вдруг неудержимый страх перед водой. Он долго стоял на плоту, пока Панко, подплыв к нему, со смехом не окатил его холодной водой. Дмитрий бултыхнулся в воду. И уже в воде, с невыразимой болью, припомнил свое детство в деревне, когда он так же, как и ребята, бесстрашно нырял в омута. С нервным усилием Дмитрий вылез на плот и, уже сидя на бревне, плескался, обмывая водой грудь и голову.

2

Серафима еще лежала в постели. На окнах висели одеяла. Тонкие иглы света пронизывали пляшущую пыль. Дмитрий положил рыбу на стол. Серафима с нескрываемой усмешкой оглядела улов Дмитрия.

В кухне хозяйка Александра Ивановна уже доставала из печки, вкусно-пахнувшие поджаренным маслом, свежие налеушки. Чуть тронутая загаром сметанная налива на пирогах казалась вкусной до боли.

Александра Ивановна быстро отрезала полналеушки и гостеприимно предложила:

— Наши деревенские. За вкус не бьюсь.

Дмитрий конфузливо взял. Разломил кусок и половину отнес Серафиме. Осторожно отодвинув от себя ребенка, она села на постели и стала с аппетитом есть.

— Вкусно, — согласилась Серафима.

Дмитрий заметил:

— Испекла бы ты когда-нибудь.

— Не умею, — ответила Серафима.

Дмитрий быстро, умело-заученно налил самовар, наложил углей и зажег лучину, — никто кроме него не исполнял эти будничные обязанности. Потом взял ведра и пошел по воду.

Серафима попрежнему лежала в постели, кормила грудью проснувшегося ребенка. Дмитрий стащил с окон одеяла. Свет брызнул и заиграл по комнате. Ребенок зажмурился и перестал сосать грудь. Одевшись, Серафима лениво вышла из комнаты. Дмитрий услышал, как на кухне она спросила безразлично хозяйку:

— Уже истопили?

Хозяйка, как всегда немного посмеиваясь, не упустила случая похвалить Дмитрия.

— Ну и муж у тебя Серафима. У меня Василий не только пол мести — к люльке не подходил.

В деревне, где мужчина и женщина твердо знают круг своих дел, эти слова звучали насмешкой. Но Серафима не поняла этого.

Поставив в печь гречневую крупу, она завела нескончаемый разговор с хозяйкой о соседях, о злодеях из кооператива, вывесивших объявление о том, чтобы немедленно все пайщики вносили полный пай, о непорядках. Все эти разговоры были так знакомы Дмитрию.

Самовар потух. Наконец, Серафима вернулась из кухни. Измятая, желтая после бессонной ночи, она достала из-за зеркала пачку папирос и закурила.

Увидев на столе улов Дмитрия, Серафима насмешливо спросила:

— А с рыбой что прикажете сделать, — поджарить? — И презрительно потрясла сорогу за хвост.

3

Дмитрий в свободные часы лежал на плотах. Серафима упрекала его:

— Ты совершенно не возишься с Галей. Еще учитель, а заставляешь жену вечно сидеть с ребенком. Что я тебе домашняя хозяйка?

Он за лето загорел, поправился. С усмешкой поглядев на жену, он ответил:

— А ты отдай ребенка в ясли.

Это было неожиданностью для Серафимы.

— Ты с ума сошел. Чтобы я?.. — Серафиму оборвал Дмитрий.

— Что же по твоему родилось дитятко, так и бросай всю работу, сиди около него до восемнадцати лет.

Они долго препирались. Серафима с ожесточением взяла на руки ребенка и ушла из дома. Дмитрий с грустью посмотрел ей вслед. Потом, пробравшись на плоты, он пролежал на солнцепеке весь день.

В конце концов он настоял на своем. Серафима по утрам носила ребенка в ясли. Дмитрий выписал педагогическую энциклопедию, книги по методике и начал понемногу одолевать школьную мудрость, с которой он так поверхностно ознакомился в институте.

Июль, август прошли в учебе, прогулках, купании. Дома было тихо. Он спокойно мог заниматься. Вечерами Дмитрий брал ребенка к себе.

— Дай Галю! — негодовала Серафима. — Ты даже над своим ребенком насмехаешься.

Серафима не могла простить Дмитрию ясли.

Однажды на плотах Дмитрия разыскал Бирюков. Он выглядел свежим, задорным. Они долго говорили о предстоящем учебном годе и делах школы. Бирюков первый предложил поговорить в Губоно о Парыгине.

— Школа, — твердил он, словно читая по школьному, — должна выковывать будущих строителей социализма. Весь секрет в том, какие люди нужны нашему строительству.

— А ты знаешь? — усмехнулся