Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

От печки из гущи ребят выпорхнула Зоя Подъельных.

— Представьте наше положение… Представьте, я прихожу к секретарю райисполкома, прошусь принять делопроизводителем, а он говорит: «у нас их как собак нерезаных»… Представьте на фабрике заводоуправление предлагает более чистую работу, на сортировку бумаги, а фабком не про пускает, говорит у нас из ФЗУ есть настоящие квалифицированные работницы. Представьте наше положение…

Встал Дмитрий. Хрисанф Игнатьевич пошевелился на месте. Роза Исаевна и Раиса Павловна вытянули шеи, выставив вперед круглые, маленькие головки.

— Товарищи! — начал Дмитрий. Ребята у печки встретили Дмитрия шумными аплодисментами. Он говорил о системе народного образования. — Вопрос упирается в отрыв школы от того строительства, которым охвачена страна. Но для новой школы нужны новые люди. Нужно, чтобы школа выпускала не только знающих и работоспособных людей, но и людей понимающих, за что они будут бороться. Могла ли наша школа выпустить таких борцов. Нужно обдумать тщательно каждый шаг школы. На ней вся ответственность за воспитание ребенка, за его будущее. Прежде всего нужно очистить нам, педагогам, свои собственные ряды. По договоренности с Союзом работников просвещения и от имени инициативной группы учителей я заявляю, что мы в ближайшие дни проведем самоочищение. Это заставит каждого из нас проверить себя, подготовиться лучше для серьезной работы по воспитанию будущих строителей социалистического общества, — закончил свою речь Дмитрий.

— Вопрос о моей отставке должно быть уже решен? — важно встал и спросил Хрисанф Игнатьевич председателя собрания.

— Что вы? Вы еще у нас поработаете! — удивленный вопросом ответил Иван Григорьевич.

— Но под контролем, — добавил кто-то из присутствующих благодушно.

— Благодарю вас, — откланялся Хрисанф Игнатьевич и пошел через залу, не смотря ни на кого.

Тогда нервно дрожа, вскочил с места Татьянин.

— Граждане, это не подход к делу. Мы будем жаловаться в Губоно, доведем дело до Наркомпроса, поедем в ЦИК, но так не оставим. Это запугивание в то время, когда к специалистам должны относиться со вниманием, лелеять и беречь их. Здесь некультурный Сетов договаривается с секретарем о проведении самоочищения. А кто секретарь Рабпроса? Даже не учитель, простой выдвиженец-рабочий. И они вершат дело. В знак протеста я также, как всеми уважаемый Хрисанф Игнатьевич, удаляюсь с собрания.

Размахивая руками, торопясь, задевая за стулья, он ринулся к выходу.

— Богомаз! — звонким голосом крикнул один из учеников.

— Теперь разрешите поговорить мне, — начал Иван Григорьевич, когда улеглось волнение, вызванное уходом двух учителей.

— Конечно, к переорганизации школы мы отнесемся серьезно. Напрасно так думает Евгений Иванович, что самоочищение, выплывшее в силу необходимости, нелепое дело. Самоочищение даст очень многое учительству для понимания задач, перед которыми стоит школа. Вот на этих-то задачах мне и хочется остановиться. Дмитрий Васильевич хорошо рассказал… Наши дети должны обладать знаниями. Но знание, товарищи, знанию рознь. Поп тоже учился, поп тоже многое знает. Нужны ли нам знания попа?

Иван Григорьевич развел в недоумении руками.

— Нет, — крикнули из зала. — Дальше? — Иван Григорьевич продолжал:

— Возьмем дворянство, буржуазию. Иной из них считался необыкновенно знающим человеком, лишь потому, что знал к какому мясу какая подливка требуется и к какому вину какая закуска нужна. Нужны нам такие знания?

— Весело говоришь!

— Можем обойтись и без вышеприведенных знаний. Спросим при случае Зубарева, что полагается к водке и конец делу.

— Опять Зубарев! Нечего на собрание звать, ежели срамить задумали.

— Не обращай внимания! Валяй Ваня дальше.

— А следовательно нам надо твердо знать, чему наш ребенок должен научиться в школе, чтобы быть надежным общественником и борцом, подкованным в научном отношении безукоризненно… А для этого нужно что? Нужно чтоб фабрика стала школой, а школа слилась с фабрикой.

3

Горячка реорганизации школы кончилась. Странно было видеть сразу опустившегося, постаревшего Парыгина. Последние слова его были: «не поминайте лихом». Но было видно, что и сам Хрисанф Игнатьевич не верил этому… Старая школа распадалась. Не слышно было хихикания Евгения Ивановича. На его место приехал молодой парень из художественного техникума. Не слышно было и смешка Ермолаева. По слухам, назначенный Губоно заведующим семилеткой где-то в глуши, он напустил на себя слишком барский вид и был кандидатом на вылет. Ушла из школы и Роза Исаевна. Она не могла мириться с тем, что ею — командует, по ее выражению, «какой-то без образования рабочий». Раиса Павловна осталась. Ее уроки рукоделия сняли с программы, оставив только кружок для желающих, но оставили секретарем, ценя ее усидчивость и пунктуальность в работе. Приехал новый физик. Он был уже пожилой человек, настолько ласковый и тихий в обращении, что Дмитрий заметил Бирюкову:

— Больно хитер физик.

— Хорош, — одобрительно ответил Иван Степанович. — Зато не безграмотный Ермолаев, сидевший на Краевиче.

— О, да ты брат и физику начинаешь обнюхивать, — пошутил Дмитрий.

— Точные знания не преграда коммунисту, — отважно отмахнулся Бирюков.

Преподавателя химии в Губоно не нашлось. Точно тень Хрисанфа Игнатьевича витала над учительской, мстя за себя, когда совещались новый заведующий, Дмитрий, Бирюков и Оленев, как выйти из положения.

— Стой, ребята, — вдруг вскрикнул Бирюков. — Нашел учителя.

— Кого? — устремились на него.

— Да, Пал Палыч. Временно поработает.

И верно Павел Павлович оказалось лет пять или семь преподавал когда-то химию.

— Но Пал Палыч. Хоть и грех мне партийцу божиться, но ей богу поколочу, если сорвешь из-за пьянки работу, — наказывал Бирюков Павлу Павловичу.

— С химией справлюсь и с уклоном производственным справлюсь, потому что каждый винтик на фабрике мне знаком, но за другое — не осуди.

— Осужу, — твердо сказал Бирюков. — Все осудим.

— Видно до каникул придется терпеть, — сокрушенно ответил Пал Палыч.

Братья Зайцевы, восторженно перебивая друг друга, говорили Дмитрию.

— Мы интеллигенты хотим работать, мы отдадим школе все, что имеем, но… Какое порабощение было при Парыгине… Ужас!

— И как мы умеем терпеть и не умеем бороться, — страдальчески закончил Иннокентий Фомич.

Из квартиры Хрисанфа Игнатьевича, приглашенные инженеры с фабрики, устраивали кабинет для работы по бумажно-целлюлозному уклону.

Дмитрия насмешила Таня Беляева и Кондаков. После собрания учащихся, на котором и учителя и представители организаций и сами учащиеся разъяснили ребятам смысл реорганизации школы, Таня, не поняв многого, спросила Дмитрия.

— А за что же все-таки уволили Хрисанфа Игнатьевича?

— Вот дура! — возмутился Кондаков, за лето сделавшийся теперь большим подростком. — Хоть кол на голове теши.

— Кондаков, стыдись, — остановил Дмитрий.

— Дмитрий Васильевич, да неужели не ясно? Группы «А», группы «Б» — на чистеньких и грязных разделял, от труда отвлекал, зубрить заставлял… Ну не ту классовую линию вел.

Дни пошли ровными, неторопливыми, но податливыми шагами. Неудавшийся в прошлом году методический кружок, был организован и обещал расцвесть