Кабак - Василий Викторович Казаринов

только-только с крепкого мороза, девушек в пышных, из белой пены сшитых платьях, и на их галантных кавалеров, туго и плотно, как воск в гипсовую форму, влитых в парадные мундиры, где на высоких и жарких антресолях тщательно старается небольшой струнный оркестр под водительством слишком суетливого, тонкорукого маэстро с розовой лысинкой; там дубовый паркет умильно сияет, заглядевшись на чью-нибудь легкую ножку, или возмущенно вскрикивает под жестким каблуком гусарского, с серебряным шпорным звоном, сапога, и свечи, эти безголосые плакальщицы, льют обильные слезы в канделябрах; там ходит маятник услужливых поклонов, и чья-то беспомощная женская рука, согнутая в запястье, ждет прикосновения пышного кавалергардского уса, и этот трогательный излом запястья чьим-то опытным глазом прочитан как промельк белого флага над неприступной крепостью; и в сумрачной, задрапированной тяжелым занавесом нише, какой-нибудь безусый поручик, картинно упав на правое колено, горячо шепчет: «Сударыня, ежели я в вас не найду своему чувству ответа, то пущу пулю в лоб! Тот же час, сударыня!» Муся. Му-ся, нет, таких имен не бывает.

- Это меня бабушка так звала... - приподнялась на локте, заглянула в зеркало, слегка отклоняющееся от стены над кроватью, забранное в дешевую ореховую раму, улыбнулась - уголками губ; улыбка, точнее, тень ее, не соскользнула с зеркала, напротив, она росла, распускалась и медленно наполнялась соком - не приторным, вульгарным, но тем особым, что имеет тонкий и терпкий аромат, оседающий в качественном, десятилетиями томящимся в старых бочках коньяке; движение губ едва уловимо, но улыбка разрасталась, и этот рост не имел зримых, доступных невооруженному глазу форм, он был сугубо содержателен и двигался не вовне, а вглубь, и впитывался: во влагу ее слегка насмешливых глаз, бледные ткани сухих губ, и уходил куда- то в потайные глубины ее тела, воспоминания о котором хранилось в кончиках его пальцев.

- Дай мне жемчужину! - тихо попросила она.

- Сейчас... Где-то она тут затерялась. Под подушкой. А зачем тебе?

Глаза удивленно распахиваются:

- Как зачем? Поиграть!

- Поиграть? Ты не путаешь?

- Ну да! - смотрит так, как если бы речь шла об элементарных, вроде таблицы умножения, вещах. - А что же с ней еще делать. Конечно поиграть.

- Здесь и сейчас?

- Ну что-о-о-о ты! - изумление искреннее. - На Восточном краю «У», где ж еще!

Она лежала в патрицианской позе, навалившись на подпорку локтя, простенький нательный крестик съехал набок и осенил крестным знамением ее левую грудь, он заглянул в ее спокойные серые глаза и увидел в них оттиск невнятного, размытого, как японская акварель, пейзажа: текучее, сильно разбавленное водой небо в лиловых пятнах закатных облаков, гора, выплывающая из тумана, низкорослая сосенка на берегу бездыханного зеленого озера - вот именно, спутать он не мог, это был какой-то откровенно восточный взгляд, возможно, китайский.

- Кажется, сейчас неподходящее время года, - он рывком поднялся, сел. - Ну да была не была, а, монашка?

- А у тебя есть что бросить в Золотую Вазу?

- Да... У тебя гам в саду растет старая Слива, в дальнем углу, у забора. Я обобрал ее до нитки. Оборвал все цветы, до которых только смог дотянуться.

- Ну так чего ты ждешь? Бросай их все в Вазу.

6

 Хотел бы я быть китайцем, подумал он, хотел бы с молоком матери впитать те представления о иероглифике, согласно которым буква «У» имеет четыре ипостаси, равные сторонам света, и твердо знать, что в одной из этих сторон, а именно в Восточной, обитает мистическое существо, некто по имени Играющий Жемчужиной На Восточном Краю «У», и так, севши на закате под сосной на берегу синего бездыханного озера, наблюдать, как он забавляется перекатыванием из ладони в ладонь драгоценной перламутровой капли, вычерчивая на писчем шелке предисловие к бессмертному роману, нет, в самом деле жаль, что я не китаец, и потому собравшись как-то на сон грядущий полистать эту книжку «Цветы сливы в золотой вазе», тут же и забросил куда подальше, с глаз долой, ибо уже сам замысел его дорогого стоил... Больше того, этот замысел поистине драгоценен; ничего подобного не могло прийти в голову ни европейцу, ни американцу, ни австралийцу, ни африканцу, никому, кроме китайца: сделать слагаемую тобой книгу орудием возмездия и отомстить ей - книгой - за смерть отца какому-то богатому и каверзному мандарину; и предчувствовать, и видеть, точно наяву, как недруг твой за чтением утонченно-эротического текста, медленно, от страницы к странице распаляется, теряет над собой контроль и наконец гибнет, неспособный вынести сладостные муки вулканически мощного семяизвержения...

- Мне нравятся эти игры... - снял с нее крестик, поискал, куда бы его пристроить, спрятал под подушку: - Это будет нам мешать.

- Да? - если она и удивилась, то разве что совсем чуть- чуть.

А как же, Lymantria monacha, как же, убеждал ее он. Смотри: мы очинили наши перья, наполнили чернильницы густой и темной влагой, и плотный лист писчего шелка, непорочный и чистый, как взгляд девственницы, готов принять первый росчерк пера, вскрикнуть от боли и сожаления по утраченным иллюзиям, смотри, торжественная свеча, чей желтый свет, дрожа и колыхаясь, промакивает нашу скоропись, покрылась стыдливым пунцовым румянцем - вперед, монашка, вперед, мы сделаем ремейк «Цветов сливы...», мы исполним его так, что узкие от природы глаза Цзинь, Пин и Мэй, станут круглыми и почернеют от зависти, мы будем выписывать этот роман долго, тщательно, напрягая фантазию, писать повсюду, где бы мы ни появлялись, и да не иссякнет темная горячая влага в наших чернильницах; а потом в изнеможении отвалимся друг от друга, как отпадают на рассвете лепестки, раскрывая бутон, задуем свечу и уснем сном младенцев, встанем наутро бодрыми, здоровыми, сильными и красивыми, соберем исписанные слепой, бессознательной рукой листы и отнесем врагу на рецензию; мы встанем у него за спиной и будем наблюдать за этой медленной казнью, настолько тонкой и изощренной, что дыба, крест на горе, плаха или инквизиторский костер покажется ему детской забавой; итак, мы приступаем к первому абзацу.

- С чего он начинается? - приподнявшись на локтях, она внимательно наблюдает за ним.

Потом что-то случилось.

Он будто бы со стороны наблюдал за странной сценой: вот женщина, приподняв руку мужчины, плавно опускает ее на свое бедро и - точно поводырь слепца - бережно ведет на прогулку: от бедра к изгибу талии, а потом еще выше, и еще, и наконец приводит к груди, внимательно вглядывается в лицо