Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

уложенных гелем висках успел выступить пот. Кью сидел в этом самом кресле и просматривал расписание съемок у себя на сайте. Когда я вошла, муж перевел взгляд на меня и спросил, все ли хорошо, а я – миниатюрное торнадо – заглянула под письменный стол, хоть и знала, что ботинка там нет. В подмышках пекло от раздражения. У выхода из комнаты Кью поймал меня за руку. И этого хватило. Я опаздывала – и опоздала бы уже в любом случае, – но стоило мне почувствовать его ладони на влажной вспотевшей коже у себя под рубашкой, как дышать стало чуточку легче. Так и не сняв сиротливый ботинок, я устроилась на муже верхом прямо в кресле, мы тихо рассмеялись смехом пары, для которой это не впервой, и смешок Кью превратился в стон, когда он вошел в меня. Уже потом, отстранившись, я опять начала ворчать про чертов ботинок, а Квентин обнял меня и прижался головой к моей груди. Я чмокнула его в макушку, оттолкнула и встала с кресла. Это был наш последний раз, хотя я тогда об этом не знала – а Кью, наверное, знал. В тот день я ушла на работу, уверенная, что опоздаю, но абсолютно счастливая, и теперь мне понятно, какая же это роскошь – двигаться по жизни, не тревожась о мимолетности счастья, ведь когда-нибудь вы все равно его вновь обретете. Сейчас это кажется настолько маловероятным, что из горла вырывается крик, который заполняет всю комнату, весь дом.

Возможно, именно нежелание свыкаться с тем, что мне остались одни лишь воспоминания, вынуждает меня встать и надеть пальто. А может, дело в недосыпе и усталости, и в сочетании с бредом они производят на свет нечто новое и жуткое. Я звоню Джексону; он, превозмогая джетлаг, соглашается на встречу.

Предсмертную записку мужа я разыскивала с целеустремленностью, которую подкрепляли доселе неизведанные муки. Я была твердо настроена ее найти. Я перерыла весь дом. Помню, как сидела на кухне в окружении всего, что хранилось в шкафчиках, а из подошвы торчали осколки стекла – я в гневе смахнула пару стаканов на пол. Помню, как обшаривала карманы опустевшей одежды, которую Кью уже никогда не наденет, и ощущала, как меня пронизывает боль. Помню, как умоляла следователя, чьи звонки я раньше игнорировала, еще раз проверить карманы вещей, в которых был Кью. Должно же там быть хоть что-то, ведь среди возвращенного мне личного имущества не нашлось ничего. Ни единого ответа. Позже, когда закончилась истерика, когда крики банши по всему дому затихли, бедлам, который я устроила, тихонько зачистили, прибрали те, кто не мог меня упрекнуть. Я порылась в онлайн-жизни мужа. Ведь мы живем в «цифровом веке», где излишнюю откровенность путают с отвагой и наш тщательно продуманный быт задокументирован на потребу массам, точно так же жаждущим одобрения чужаков. Я прочесала страницу Квентина в «Инстаграме», поискала закодированные сообщения, которые несли бы скрытый смысл. Но нашла только безупречные фотографии – горы, озера, крупные планы беспримесной чужой боли, которую он так умело запечатлевал в других, не подозревая, что вскоре навлечет ее и на меня. В «Твиттере» тоже ничего не нашлось, последний твит Кью оказался до того обывательским, что я чуть волосы не начала на себе рвать. В черновиках электронной почты было пусто, и в «Корзине» не обнаружилось бесплодных попыток объясниться или, на худой конец, попросить прощения. Но вот студию Квентина я обыскивала в состоянии шока. Пощупала под еще не остывшим телом. Прошла по кровавым следам, пролистала его бухгалтерию в надежде обнаружить рукописное признание на обороте неоплаченного счета. Помню, как подумала: Кью решит, будто я ушла, поэтому вернулась к его трупу; мои колени подогнулись, а кисти вывернулись под несуразным углом, когда я рухнула на пол. Ту боль я чувствовала еще много недель. Ведомая желанием как следует осмотреть студию Кью, я прихожу сюда впервые со дня его смерти.

Джексон ждет меня на бордюре у входа. Я делаю комплимент его загару, и он окидывает меня взглядом, галантно пытаясь найти повод для ответного комплимента. Я отмахиваюсь. Сама знаю, на что похожа. Ключ от студии у меня в руке. Мы стоим перед дверью – тяжелым куском тонированного зеленого стекла; выбирая материал, Кью почти месяц сходил с ума, прежде чем решился сделать заказ. На стекле гравировка: «Фотостудия КМ». Шрифт выбрала я.

– Почему именно сейчас? – спрашивает Джексон.

Ответить ему – все равно что признать: у последней стадии горя есть собственные подстадии, и я прохожу через различные виды принятия, понимания, что сначала надо позволить кусочкам мозаики лечь хоть как-то, а потом уже перебирать и выстраивать из них некую картинку, похожую на жизнь. Хотелось бы показать ребенку нечто осязаемое, когда он спросит, что произошло. А если я ничего подобного не найду – то как минимум найти силы объяснить, что не знать чего-то – это нормально.

– Пора, – отвечаю я Джексону.

Ключ проворачивается в замке; наступает ужасная секунда, когда я едва сдерживаюсь, чтобы не развернуться и не умчать по улице прочь. Все-таки именно здесь Кью испустил последний вздох. Здесь он решил самоустраниться – от меня, от нас. Я не знаю, что увижу, когда открою дверь, и это незнание по-своему утешительно. Может, я зайду внутрь, а там муж – сидит и ждет меня, вот-вот состроит недоумевающую мину, будто нечему тут удивляться. Все кажется возможным, пока вы по другую сторону двери. Джексон рядом переминается с ноги на ногу.

– Я… Не знаю, смогу ли я, Ева, – говорит он не своим голосом. Голосом маленького напуганного ребенка.

– Тебе не обязательно туда заходить, Джек.

Слишком многих я уволокла в водоворот своей жизни. Джексона можно и пощадить. Можно не затягивать туда же и его. С этого вполне можно начать. Начать задвигать собственные нужды на задний план ради чего-то – или кого-то – вам дорогого.

Джек берет себя в руки. Втягивает воздух сквозь сомкнутые зубы.

– Очень хочется выпить.

– Мне тоже, – соглашаюсь я. И мы заходим внутрь.

Пол отмыли дочиста. Ну конечно. Нельзя оставить лужу крови впитываться в импортный паркет. Я припоминаю, кто-то говорил – то ли десятки лет назад, то ли буквально вчера, – что сюда прибыла профессиональная команда уборщиков мест преступлений, одетая в костюмы химзащиты как в кино, и уничтожила все следы знаменательной и неприглядной смерти Квентина. Но мне по-прежнему кажется, что я могу различить слабый контур кровавой лужи под слоем пыли, не потревоженной ни хозяином, ни клиентами. Мы с Джексоном стоим бок о бок, неподвижность