Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

– Chineke Onye kasi èbelè! Màkà gi ni?[99] – Она не способна понять, почему я решила пойти навстречу Аспен именно сейчас, когда мне следует отдыхать и уделять все внимание беременности.

– Я должна быть там, Ева, – говорит Глория. Она хмурится. – Я уверена, что Аспен приведет своих адвокатов. В одиночку она туда не явится.

– Гло, у тебя нет на это времени, – мягко напоминаю я. – Ты и так уже достаточно для меня сделала. Даже слишком много. Аспен придет одна. Это было одним из моих условий.

Мы с Глорией на связи по «Зуму», потому что офис временно превратился для нее во второй дом, и я вижу, как она откидывается на спинку кресла.

– Ты поставила ей условия?

– Все проходит на нейтральной территории, присутствуем только мы с ней, встреча продлится час.

– Na wa[100].

– Я прислушиваюсь к тебе, Гло. Ты хороший учитель.

– Ева, – Гло наклоняется к камере ноутбука, – если я тебе понадоблюсь, я землю вверх дном переверну, но приеду, ясно?

Я уже не помню, когда Глория смотрела на меня без усталости и раздражения, и не могу отыскать в памяти момент, когда она в последний раз притянула меня к себе в объятия. Этот жест не назовешь незначительным. Если встреча с Аспен поможет мне хотя бы сблизиться с сестрой, она уже того стоит.

– Я знаю, что перевернешь. Я люблю тебя, но должна разобраться с этим сама. Думаю, все вы это понимаете.

– Если она попытается что-нибудь выкинуть, я ее убью. – Глория отключается. Я ей верю.

Мы встречаемся во вторник. День абсолютно непримечательный. Такое роковое событие должно бы ознаменоваться каким-нибудь предвестником – хоть хорошим, хоть дурным. Я задираю голову, высматривая радугу или метеор, но чистое лондонское небо висит надо мной и не предвещает ровным счетом ничего. Вчерашний холод сменился теплом – сегодня утром я ощутила это подошвами, когда зашла в ванную намазать лосьоном живот – небольшой тугой шар, угнездившийся у меня под ребрами. Накануне вечером я разогнала родных по домам – хорошо зная себя, я понимала: увидев хоть кого-то из них с утра, я лишусь и без того пошатнувшейся уверенности, что способна одолеть этот путь сама. Перед входом в студию у меня вдоль кромки волос, будто природный ободок, выступает пот. Пульс учащается, во рту пересыхает. Вместо темно-синей юбки я сегодня в бежевом трикотажном платье длиной до щиколотки, не скрывающем растущего живота, вместо косичек – распущенное афро, но мне будто снова девятнадцать, неодобрение Аспен переросло в нечто более зловещее, и классовая разница сильнее бросается в глаза.

Свекровь не изменилась. Возможно, ее блонд чуть светлее привычного пепельного, а крошечные морщинки вокруг глаз пора убрать инъекциями, которые уже, разумеется, запланированы, но она несомненно все та же Аспен. На ней водолазка почти того же цвета, что и мое платье, с виду мягкая настолько, что пальцы наверняка утонут в ткани, если к ней прикоснуться. Бриллиантовые серьги, весьма похожие на те, в сокрытии которых она меня обвинила, поблескивают в тусклом свете студии. Аспен не выглядит как женщина, третировавшая меня несколько месяцев напролет. Она бросает взгляд в мою сторону, и я отмечаю аккуратно накрашенные ресницы и полное отсутствие раскаяния. Мы сидим за разными концами стола из орехового дерева – единственной в студии крупной тратой Квентина, если не считать фотооборудования. Кондиционер включен на полную, хотя солнце еще не греет, бережет силы для поздней весны, будто лето после нее не промчится за считаные секунды. Аспен подносит к губам стакан воды, осторожно прижимает ладонь к горлу, словно это я явилась сюда вцепиться ей в глотку, а не наоборот. Она выглядит здесь поразительно неуместно – впрочем, так же выгляжу и я. Когда я подошла открыть дверь и впустить ее сюда, мы застыли по обе стороны стеклянной преграды, вновь отделенные чем-то крупным, но хрупким, и монстр, что жил у меня в голове, опять обрел плоть.

– Ты беременна, – говорит Аспен. Ее голосом можно резать сталь.

– Вы и так это знали.

– Знала. Просто это… так заметно.

На языке вертятся сотни едких ответов. Я поджимаю губы и благодарю себя за то, что выбрала платье, которое скрывает мои трясущиеся поджилки.

– Аспен, чего вы хотите?

Ее помада бледного, нежнейшего оттенка розового. Жизнь, состоящая из потерь, не лишила Аспен красоты – только человечности. Если моя прямолинейность и ошеломляет свекровь, она проглатывает ее, как воду в стакане.

– Ты знаешь, чего я хочу. Прах сына. То, что принадлежит нашей семье. – Взгляд Аспен сползает туда, где стол соприкасается с моим животом. Она осекается и не продолжает перечисление.

– У вас есть его прах. Половина. Я об этом позаботилась. Я вернула вам кольцо. У меня больше нет никаких ваших вещей, и, похоже, вы это знаете. Чего вы хотите?

– Ты считаешь, что мать, у которой отняли сына, заслуживает только половину его останков?

– Я его жена.

– Ты ею была. Я мать и навсегда ею останусь. Будем надеяться, Ева, что ты никогда на личном опыте не узнаешь, каково это – когда тебя лишают единственного ребенка. – Взгляд свекрови блуждает, затем останавливается. Ее угроза – на столе между нами. Монолит.

Мои руки под столом, я сижу, вцепившись в край стула. Внутри нарастает паника. Я закрываю глаза, зная, что, когда открою их, Аспен по-прежнему будет здесь. Усилием воли ее не прогонишь. Как дурной сон, который тает с рассветом.

– Аспен. – Я делаю еще одну попытку достучаться и молюсь, чтобы мне хватило уже подорванной уверенности в себе. – Обвиняя меня, вы не измените того факта, что Квентина больше нет. – Голос на последнем слове подводит.

Аспен берет носовой платочек.

– Думаешь, мне досталась роскошь дать слабину, когда умер отец Квентина? Думаешь, я бы позволила себе заказать эксцентричный гроб, сбежать куда-нибудь или игнорировать его мать? Мне нужно было растить сына. И я прекрасно выполняла свою задачу, но ты не дала мне закончить дело. Квентин должен был прожить выдающуюся жизнь.

На стене позади Аспен – фотография шириной в шесть футов. Кью сделал ее на свадьбе в Лагосе. На снимке запечатлена девочка, закутанная в кружево и анкару[101], на шее традиционные коралловые бусы. Девочка хохочет в объектив, а позади нее празднующие высыпали из ресторана на улицу. Кью взял второе место на Международном конкурсе фотографии в категории «Традиции и культуры».

– Почему вы не можете взять в толк, что Квентин и был выдающимся человеком? Он успешно шел к тому, чего хотел достичь.

Я