За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

с этим же вопросом девушку совсем не тронул. А после взволнованного голоса профессора Пантелеева в телефонной трубке ею овладела паника, граничащая с непреодолимым желанием увидеть Геру.

Он словно магнит притянул её к себе и уже не отпускал. В эти летние дни, как по часам чередующие солнечный свет с серой дождливой пеленой за окном, Полина особенно сильно ощущала желание увидеть Герасима, ещё не до конца осознавая смысл данной потребности.

Девушка то и дело подходила к окну спальни и выглядывала во двор, робко надеясь, что Гера, как и раньше, сидит в беседке и любящими глазами смотрит на её окна. Вот и сейчас Полина отдёрнула занавески и устремила взгляд в непроницаемую тьму дождливой ночи. Двор был абсолютно пуст, и только большой бездомный пёс одиноко сидел под фонарным столбом в лучах неонового света. Собака, словно почуяв её грусть, задрала к небу крупную рыжую морду и завыла — громко, надрывно, печально… Мурашки колючей волной пробежали по спине. Полина задёрнула шторы и снова прилегла на кровать, ставшую вдруг мучительно неудобной.

В этот момент раздался короткий звонок в дверь. Сердце бешено забилось — его стук немедленно отразился тупой болью в висках. Стрелки будильника показывали половину четвёртого. Полина не решалась выйти в прихожую, но звонок зазвучал вновь более настойчиво и протяжно. Девушка набросила на плечи лёгкий ситцевый халатик, босая на цыпочках подошла к двери, осторожно посмотрела в дверной глазок и, на мгновение отпрянув, провернула ключ в замочной скважине. На пороге стоял Герасим Норд собственной персоной — насквозь промокший, бледный, худой, на вид сумасшедший. Под мышкой юноша держал серый полотняный свёрток, по форме напоминающий большую толстую книгу.

Полина сделала шаг назад и впустила его в прихожую. Гера не отрывал от девушки горящих глаз, в которых кипела хорошо известная ей живительная смесь любви и безумства. В этот миг Полина поняла: ей дорог этот взгляд и без него уже не представляет своей жизни.

Когда Гера обнял её, девушка почувствовала запах речной воды и бензина.

— Я принёс тебе вечность, — прошептал он и обжёг лицо горячим дыханием.

На мгновение ей стало страшно, но руки сами обхватили его тонкую шею. Полина прижалась тёплыми влажными губами к холодному тонкому рту Герасима и, погружаясь в состояние долгожданного блаженства, закрыла глаза.

Глава 30 Вечность в собачьих глазах

Бобруйск, 29 июня 1748 года

Левон бесследно исчез на следующую ночь после откровенного разговора об иезуитской святыне. Утром при ранней побудке Игнат увидел, что постель друга аккуратно заправлена, а того и след простыл. Сначала подумал, что Левон назначен дежурным молочником, а значит, к первой дойке должен был отправиться на ферму. Ждал его к завтраку, но шесть больших кувшинов молока на скрипучей деревянной тачке к столу прикатил рябой Кондрат.

Левон не появился и на занятиях, где о нём даже никто и не вспомнил. В обед на его обычное место за общим столом усадили новенького воспитанника. Тот, уткнувшись большим ноздристым носом в стол, громко сёрбал похлёбку из глубокой глиняной миски, настороженно зыркая по сторонам.

— Ты кто такой? — шёпотом спросил у него Игнат.

— Левон из Паричей, — так же тихо ответил новенький и потупил взгляд.

Этого Игнат не смог стерпеть. Он вскочил из-за стола, опрокинув свою миску, полную похлёбки. Пока коричневая жижа разливалась по столу, Игнат кричал, до боли раздирая горло:

— Ты — не Левон из Паричей! Ты — это не он! Окстись, подлый лжец!

Не успел новичок сообразить, что происходит, как Игнат схватил его за жидкий чуб и стал водить лицом по разлитой похлёбке.

Когда Игната тащили к выходу, заломив руки за спину, он рычал, как раненый зверь, и изо всех сил лягался ногами.

Во дворе обессилевшего парня привязали к широкой струганой лавке для экзекуций и били плетью, пока тот не потерял сознание. Вечером к искалеченному мальчишке, заточённому в подвальный карцер, пришёл Серафим и выспрашивал его лишь об одном: говорил ли ему что-либо тайное «сбежавший от света учения безмозглый Левон». Игнат молчал и лишь злобно улыбался разбитыми, со сгустками запёкшейся крови губами. Когда же монах замахнулся на него своей палкой, он, как волчонок, загнанный в угол, ловко вильнул в сторону и крепко вцепился в толстую волосатую руку монаха зубами. Серафим завизжал, как недорезанный хряк. В карцер сразу вбежали помощники из числа старших новициев[52]. Когда Игната пинали ногами три здоровенных детины, он, брызгая кровью из искажённого от боли рта, хрипло кричал:

— Куда ты дел Левона, толстый боров? Я завершу то, что не успел мой друг! Я убью тебя, жирная свинья! Убью!

В очередной раз, уходя в небытие, он видел перед лицом начищенный до блеска сапог с медными заклёпками у толстых подошв, а ненавистный голос Серафима спускался откуда-то сверху и больно, словно острой иглой, пронзал уши:

— Отправишься, гадёныш, вслед за своим лопоухим дружком, ежели проведаю о вашем тайном сговоре. А поутру получишь ещё палками по рёбрам, чтоб знал, как дерзить старшим.

Под утро, когда через крохотное оконце под низким подвальным потолком в карцер проникло пение жаворонка, очнувшийся после жестоких побоев Игнат дополз до стены и жадно, как раненый зверь, лизал опухшим сухим языком холодную влагу, струйкой стекавшую по ней. Немного отлежавшись, силой воли погасил шум в голове, прояснил утопающий в розовой дымке взгляд и с глухим стоном поднялся на четвереньки. Оказавшись у противоположной стены, разбросал по сторонам залежалую прелую солому и, до хруста сжав зубы, снял со ржавой скобы большой увесистый замок со спиленной кем-то очень давно дужкой, затем оторвал от пола деревянную крышку погреба. Все его движения были медленными, но уверенными. Как выбраться ночью из карцера, чтобы потом смотреть на звёзды и наслаждаться бесконечностью, его научил Левон, частенько посещавший этот подвал за постоянную дерзость.

После заутрени дубовая дверь уже опустевшего карцера распахнулась, и на пороге с палкой в руке — на этот раз с металлическим набалдашником — возник старший монах Серафим. Но Игнат был уже далеко. С тетрадкой друга, извлечённой из только ему известного тайника, и золотым слитком из сокровищницы, спрятанными за пазухой, он, обогретый лесорубами, спускался на плотах по реке. И с этими сильными мужиками, вооружёнными острыми топорами на длинных ручках, никакие иезуиты Игнату были не страшны.

Его будут долго искать и не найдут…

Через много дней Игнат, немного оклемавшись от жестокого избиения, в сторожке лесника за хутором Притерла откроет тетрадь Левона