За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

долгих страданий у папского трона и в его окружении католическая церковь приведёт к власти сына Общества Иисуса. В общении с нашим посланцем в 1973 году Вольф Мессинг даже назвал точную дату этого события — 13 марта 2013 года[51].

— Долго же вы собираетесь ждать, — попробовал пошутить Шаганов, но шутка не прошла.

— По меркам истории — это один миг, а на фоне бесконечности — это невидимая глазу песчинка, которую совсем не жалко во имя процветания ордена и светлого будущего человечества.

Дядя Паша проговаривал слова как заученный накануне экзамена текст. Чувствовалось, что эти мысли он услышал от кого-то и теперь добросовестно воспроизводит на публике.

Шаганову очень не нравилась вся эта, как он считал, мистика. Как профессионал своего сугубо земного дела, он и старался насколько мог приблизить её к земным реалиям.

— Очень надеюсь, что я заблуждаюсь, Павел Павлович. Но после общения с тобой всё чаще начинает казаться, что кто-то из нас сошёл с ума…

— Не буду отрицать, Алексей Васильевич, — загадочная улыбка коснулась сухих потрескавшихся губ Жука. — Может, мы оба сошли с ума, так как каждый из нас безгранично предан своему делу и верит в его успех, а специалисты это расценят как обычную шизофрению… Если не вдаваться в подробности, то мы просто делаем свою работу, исполняя возложенные на нас ответственные миссии. Я солю капусту и стерегу святыню, ты ловишь шпионов. Не так ли?

— Так, — подтвердил Шаганов.

— Так давай по обоюдному согласию разойдёмся с миром. Я возьму вон те костыльки из-за тумбочки и тихо выберусь через запасной выход, а ты выйдешь через парадный. И укатит тебя водила Серёга на уазике ловить настоящих шпионов. И будешь о дяде Паше лишь изредка вспоминать. И я о тебе буду помнить.

Во взгляде Жука читалась искренняя мольба, но Шаганов сделал вид, что не услышал его просьбу.

— Насколько я помню из истории, иезуиты были отличными шпионами. Они следили даже за императорским двором и снабжали ценными сведениями своё руководство, особенно в периоды великих потрясений, среди которых войны обслуживались этой разведкой наиболее тщательно. Так что за книгой, дядя Паша, я уверен, прибудут профессионалы. А хозяйничать во вверенном мне гарнизоне я им позволить не могу.

Шаганов на минуту задумался и высказал вслух то, о чём размышлял весь день:

— А если они в этот раз не приедут? Это случится не раньше чем через тридцать лет?

— Да, — ответил Павел Павлович, — но я готов подождать. Отдай мне книгу, Алексей Васильевич, и я с ней исчезну. И с тобой ничего не случится.

По этому зависшему где-то высоко под потолком вопросу Шаганов окончательно убедился, что дядя Паша и не знает о пропаже реликвии:

— Не могу, дядя Паша, книга — вещественное доказательство совершённого преступления, к тому же потенциальный объект незаконных устремлений со стороны иностранных граждан, не исключаю, что представителей западных спецслужб.

— Поверь мне, Лёша, у тебя ничего не выйдет. Это я глупо попался на наживку, а там птицы иного полёта. И книгу не сбережёшь, и сам пострадаешь.

— Будет день — будет пища. А пока я вынужден передать тебя военной прокуратуре для дальнейших следственных действий. Прощай, дядя Паша. Я зла на тебя не держу.

Тяжело поднявшись с табурета, Шаганов произнёс на прощание:

— Интересная у тебя семья, дядя Паша. И не лень вам из поколения в поколение передавать эту книгу, свято веря в её волшебную силу и фанатично охраняя, даже жертвуя жизнями других людей. Неужели только из корысти? Или же действительно так сильна ваша вера?

— Тебе, Алексей Васильевич, этого никогда не понять, — откликнулся дядя Паша. — Сын мой давно уже понял, а тебе не понять, потому как из другого теста сделан, совсем из другого… Много в тебе мирского, хоть и душевный ты человек…

Уже у двери палаты, притронувшись к никелированной ручке, подполковник повернулся к дяде Паше вполоборота и произнёс то, что тот с трепетом в сердце ожидал услышать в течение всего разговора:

— Этим вечером твои родители вылетели из Парижа и в данную минуту отдыхают в гостинице Narutis гостеприимного Вильнюса. Уже сегодня к обеду будут здесь, и не только чтобы повидаться с любимым сыночком. И не жаль тебе стариков…

Дядя Паша крепко сцепил ладони на животе и отвернулся к окну. Что он там всё время высматривает? Алексей Васильевич, сколько ни следил за его взглядом, так ничего за мутным стеклом и не разглядел. В какой-то момент решил спросить об этом, но через секунду передумал: это к делу не относится. Может быть, дядя Паша таким образом прощается с белым светом свободы, как делают многие заключённые, расплавляя взглядом прутья решётки на тюремном окне и мысленно воссоединяясь с теми, кто находится по другую её сторону.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Бобруйск, 12 июня 1832 года

В непроглядной серости и убогости моего арестантского жития в краснокирпичном заточении нежданно-нагаданно возникла и немеркнущим светом озарила никчёмную мою жизнь маленькая яркая звёздочка. Благодарю тебя, Господи, за эту неземную благодать!

В канун праздника Вознесения Господня отец Никифор обвенчал нас с Аннушкой в гарнизонном соборе Святого Александра Невского. Ввиду того что пришла, наконец, на меня долгожданная грамота государя императора о моей амнистии, на мой брак с местной уроженкой Анной Ильиничной Жуковской было дано высокое соизволение комендантом крепости — Бергом Карлом Карловичем.

На нашем скромном, но безмерно счастливом венчании присутствовали мои добрые друзья — давние сослуживцы: князь Георгий Хвингия, произведённый давеча в майоры, и ротмистр Михаил Котельников, с коим сражались мы в 1812 в одном артполку. Товарищам моим по несчастью из арестантской команды такого разрешения дано не было. Но и без того премного благодарен Карлу Карловичу, храни Господь этого справедливого и доброго генерала.

С сего светлого дня мы с моей Аннушкой — семья! Какое же это счастье — быть мужем верной заботливой жены! Увы, родительского благословения на сей, по мнению моих родных, «поспешный брак с простолюдинкой» я не получил, о чём болезненно сожалею. И Аннушка моя не желала идти под венец вопреки их воле. Но получил я письмо от сердобольной моей маменьки, в котором она благословила нас и с папенькой обещала сговориться, пребывая в твёрдой уверенности, что на радостях от моего возвращения из заточения он простит моё своеволие и примет под крышу своего дома наше молодое счастливое семейство.

Отец же Аннушки, знатный купец Илья Григорьевич Жуковский, человек весьма уважаемый в округе, сперва воспринял меня как матёрого волчищу-бунтовщика и не желал