Тата - Валери Перрен

Она смотрит на меня с хитрой улыбкой сообщницы. Корнелия держится как обычно, обнимает меня, спрашивает, повысив голос:

– Ты кого-то встретила?

– Отстаньте, он мой знакомый и…

К нам, сунув руки в карманы темно-синего пальто, идет Пьер. В тот день, когда будущий муж поджидал меня у лионского Дома прессы, он тоже был в темно-синем. Поинтересовался моим возрастом. Пьер загорел дочерна, сильнее Аны. Он целует меня в лоб. Не так ли Иуда поцеловал Иисуса, выдав его римлянам? Я вижу морщину между бровями – раньше ее не было. Он поменял одеколон. А раньше брызгался Eau d’Hadrien, я обожала этот запах. Сама ему дарила. Взгляд Пьера просвечивает меня насквозь. Я все еще люблю его. И ненавижу за то, что не могу забыть. Если сейчас, перед этим кладбищем, он спросит: «Сбежим?» – я не задумываясь последую за ним.

Я не успеваю сорваться (слава богу!) – появляются мои друзья: Льес, Адель, Эрве, Натали, доктор Пьер, Луи и Поль. Последний настороже, очевидно, он повсюду расставил своих людей. Антуан присоединяется к этой группке моей личной охраны. К кладбищу подъезжают три мини-автобуса из Гёньона, они привезли болельщиков, игроков, членов клуба и даже бывших клиентов Колетт – некоторых я узнаю. Люди разных поколений явились сказать последнее «прости» моей тете. Среди них я вижу смертельно бледного Эме Шовеля. Тайный возлюбленный Колетт обнимает меня. «Она подготовила нас к своей смерти, но день все равно ужасно печальный».

Интересно, кто из присутствующих сегодня был на первых похоронах? Все идут в бар выпить кофе, здороваются, знакомятся, обнимаются. Колетт бы понравилась атмосфера, она напоминает предматчевое волнение, когда люди обсуждают таблицу мест в чемпионате в прекрасные времена, когда команда играла в первом дивизионе и «наша Колетт» точно предсказывала число забитых голов. Где она прятала свой хрустальный шар? Так я узнаю, что тетя много раз выигрывала в спортлото, а деньги отдавала гёньонскому дому престарелых.

К могиле моих родителей по аллее направляются не меньше сотни человек, ведомые похоронным агентом с урной в руках. Перед памятником стоят усилитель и микрофон. Футбольный клуб Гёньона заказал черно-белый футбольный мяч из мрамора, Луи – табличку с надписью «Моей подруге». Заказчиков еще двух табличек я не знаю, но догадываюсь, что белое сердце от Эме. На нашей написано «Тете и двоюродной бабушке. Ты навеки в наших сердцах». Я крепче сжимаю ладонь Аны. Будет непросто произнести речь, которую я сочинила. Не будь рядом Пьера, я все чувствовала бы иначе. До чего же жестоко одиночество, когда, как поет Вероника Сансон, можно «всю ночь проспать на его плече».

Распорядитель церемонии берет слово:

– Мы собрались сегодня на прощание с Колетт Септамбр-Байрам. Она упокоится рядом с братом Жаном Септамбром и невесткой Ханой Рубен. Ее племянница и внучатая племянница произнесут несколько слов в знак любви и памяти. В качестве музыкального сопровождения они выбрали концерт Ференца Листа для рояля в исполнении несравненного Жана Септамбра.

Я не знала, что Ана будет говорить. Она отпускает мою руку и идет к микрофону. Я чувствую Пьера у себя за спиной, Луи стоит справа, рядом с ним Корнелия, она зорко следит за происходящим. Моя дочь в джинсах, черных кроссовках и белом пальто. Зеленоглазая девочка ошеломительно красива и ошарашивающе похожа на моего отца. Ее хрустальный голосок дрожит от волнения, и толпа смолкает:

– Дорогая моя Коко, я обожала приходить к тебе в мастерскую! Это было как в волшебной детской сказке. Я воображала, что твои ключи открывают секретные сундуки. Помню, как ты говорила, глядя на стоящую на полке обувь: «Представляешь, сколько шагов тут хранится?» Ты давала мне баночки обувного крема, как краски, я окунала в них пальцы и рисовала в альбомах радуги. Иногда ты брала меня на футбол, но я смотрела не на футболистов, а на тебя. Игра отражалась в твоих глазах, и это было в сто раз интереснее, чем пялиться на поле. Ты была красивой и застенчивой. Я любила тебя. Благодаря тебе я играю на пианино: ты ставила пластинки с записями дедушки, и мы слушали их вместе. Я не так часто тебя видела, не слишком близко знала, но это и не обязательно, чтобы понять, что кого-то любишь и он для тебя важен. Важно его присутствие, а не число встреч. Когда мы с родителями приезжали, ты появлялась мгновенно, как фея, и мы были вместе. Спасибо, моя Коко.

Ана возвращается ко мне, я беру ее за руку и чувствую, что она дрожит. Распорядитель делает мне приглашающий знак. Ноги делаются ватными, но я приказываю себе успокоиться. Раз моя дочь смогла, значит, и я сумею. Пусть и только ради них – Аны и Колетт.

– Я никогда не звала тебя тетечкой, это нам обеим не приходило в голову. Кажется, так начинается речь, которую я для тебя написала. Она у меня в сумке. Но к ней я вернусь потом. Сегодня важнее всего наше с тобой прощание и пришедшие к тебе друзья. Мы проделали вместе большой путь, Колетт, и я хочу тебя поблагодарить. Твоя вторая смерть вернула меня к жизни – однажды я все тебе объясню. Расскажу, когда мы снова встретимся. Каждый раз, вспоминая отца, я вижу тебя, сидящую рядом с ним, и его пианино, хрупкую фигурку в пальто не по размеру и с маленькой сумочкой на коленях. Ты слушала папину игру с религиозным благоговением. Тень отца – это ты, Колетт. Но ты не была всего лишь тенью. Ты была ты.

16

БЛАНШ

В три года я уже умела удерживать равновесие на мяче и могла прокатиться на нем через арену. Я делала рискованные прыжки, сальто вперед, сальто назад, жонглировала… По проволоке я научилась ходить в пять лет и обожала ремесло акробатки. Я тренировалась всю жизнь, как будто меня ждала работа в другом цирке. В следующей жизни я хочу выступать с труппой Cirque du Soleil. Это моя мечта. Любовь к чтению пришла позже. Я смирилась с положением затворницы, потому что читала, а иначе просто умерла бы. В нашей стране во всех городах есть муниципальные библиотеки. И даже в деревнях. Национальное достояние. Когда ты впервые показала мне гёньонскую, Колетт, я долго не могла прийти в себя от изумления. Библиотека – в замке!

Пауза.

БЛАНШ

В 60-х Судоро начал нервничать все сильнее. Он боялся. За показ «монстров» полагалась тюрьма, и наш цирк был заведомо обречен на