Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Когда они возвращались с вечера, к ним в тёмном переулке начали приставать двое хулиганов в надвинутых на самые глаза кепках. Гульшагида очень испугалась. А дальше – не успела понять, что случилось. Один из парней кувыркнулся в правую сторону, другой – в левую.

– Побежим! – крикнула Гульшагида, вцепившись в рукав Мансура.

Он глянул на свои сжатые боксёрские кулаки, усмехнулся:

– Не бойся, им больше не захочется приставать.

После этого Гульшагида, где бы ни гуляла с Мансуром, ничего не боялась.

Да, Мансура было за что любить. Но ведь он первый охладел к ней. Уехал на Север, женился. А теперь приехал с ребёнком. Да ещё путается с Ильхамиёй… И если, несмотря на всё, Гульшагида продолжает любить Мансура – не безумие ли это с её стороны? Способны ли на такую любовь другие женщины, или это слепота, свойственная только ей, Гульшагиде?.. Впрочем, какое она имеет право плохо думать о Мансуре, обижаться, проклинать его? Он ведь не связывал себя никакими обещаниями. Они встречались, пока ему нравилось встречаться. А потом у него что-то вдруг оборвалось в сердце. Возможно, наступил какой-то разброд в чувствах. И он захотел проверить себя. А Гульшагида из-за женской гордости и стыда не решилась ни о чём расспрашивать его. Именно в эти дни и завязалось у Мансура новое знакомство, увлёкшее его на Север.

И всё же она не смогла возненавидеть его. Не сумела вытравить любовь из сердца. Всё осталось по-прежнему. Однажды ей стало так ясно это, что она, набравшись духу, дала понять обоим теперешним её ухажёрам – директору школы и секретарю райкома: «Не обижайтесь, пожалуйста, но я не могу приказать сердцу». Сахипджамал допытывалась:

– Слово, что ли, кому дала? Чем плохи были джигиты? Могла любого выбрать.

– Никому я не давала слово и не жду никого, – ответила Гульшагида, опустив глаза.

Однажды Гульшагиде принесли с почты объёмистый пакет. Знакомый почерк на конверте обрадовал её, сердце встрепенулось: «Не забыл Хайдар-абы! Вот уж спасибо доброму человеку!»

В пакете оказались тетради, помеченные цифрами «3», «4». На отдельном листке Хайдар абы писал, что Андрей Андреевич Балашов и он сам чувствуют себя хорошо, выписались из больницы и сейчас ни на что не могут пожаловаться. А неугомонный Николай Максимович уже играет в театре. Упоминал он и доцента Янгуру, и молодого хирурга Мансура Тагирова. Гульшагида слегка покраснела, читая эти строки. Вспомнила, как однажды ехали с Янгурой в машине, потом встретились в театре и, возвращаясь из театра, зашли в ресторан, – когда сидели за столиком, Янгура всё пытался заглянуть ей в глаза, взять её руку… Казалось, это было страшно давно, а главное – ненужно и неинтересно. Вернувшись из Казани, Гульшагида редко и равнодушно вспоминала о Фазылджане. А вот Мансура, как ни старалась, не могла забыть.

8

В ближайший же свободный вечер Гульшагида зажгла настольную лампу, укрыла плечи тёплой шалью – уселась читать третью тетрадь Зиннурова. Она мгновенно перенеслась мыслями в казанскую больницу. Перед глазами – Абузар Гиреевич, Магира-ханум, Диляфруз, «Сахалин» с его больными.

«…В нашей палате больные довольно часто меняются: через неделю-другую, смотришь, кого-то выписали, кого-то перевели в другую палату, к выздоравливающим. Такая смена, пожалуй, на пользу нам, длительно пригвождённым к постели. Каждый новый человек вносит в нашу палату новый кусок жизни. Иногда слышишь удивительные рассказы, перед глазами мелькают своеобразные характеры. Когда мы здоровы, встречаем людей гораздо больше, характеры у них не менее интересны, но обилие и разнообразие жизненных впечатлений рассеивают наше внимание, и мы, словно войдя в чудесный сад, не знаем, какими цветами любоваться, порой так и уходим из сада, не собрав воедино свои впечатления, не удержав их в памяти. Здесь, в больнице, наблюдения ограничены, человека, способного наблюдать, ничто не рассеивает, будто он вбирает впечатления «на одной и той же волне». Человек – словно под стеклянным колпаком, ему никуда не нужно торопиться, он никуда не опаздывает – лежи, наблюдай, запоминай.

После Ханзафарова в нашу палату поместили средних лет мужчину, по национальности татарина, со странной фамилией Париев[32]. Он оказался «руководителем средней руки» в одной из организаций, ведающих капитальным строительством в колхозах и совхозах. До сих пор я не знал, что выражение «руководитель средней руки» имеет своеобразное толкование: «Заслонка спереди, заслонка сзади, а в середине, как рыба в садке, плавает средний руководитель», – знающе объяснял нам Париев. «Если в верхах грянет буря, она падает на голову старшего начальника, если буря снизу – на какого-нибудь кладовщика или на другое материально ответственное лицо. А ты, «деятель средней руки», живёшь себе да поживаешь: и дела большого не делаешь, и от дела не бегаешь. В одной только нашей организации не сосчитаешь высших и низших работников, слетевших со своих постов. А вот я, Париев, во все времена, после всех бурь оставался и остаюсь на своём месте».

Первый откровенный разговор с ним завязался при своеобразных обстоятельствах. Однажды вечером актёр Любимов долго смотрел на него и вдруг спросил:

– Пари, друг, сейчас мы все, как перед богом, одинаковы. Нет для нас ни милиции, ни прокуратуры, ни бюро, ни выговоров… Скажи, положа руку на сердце: много ты жульничал на своём веку? Много добра сплавлял «налево»?

Париев сидел на койке, свесив ноги. Он неудержимо захохотал, раскачиваясь всем туловищем.

– Николай Максимович, душа моя, очень многого ты захотел! Если бы ты, к примеру, согрешил перед женой, а потом пришёл домой, взял бы да и выложил ей всё начистоту? Могло так случиться?.. Или если бы я находился сейчас не в больничной палате, а на том свете и грозные ангелы Мункирь и Нанкирь снимали бы с меня первый допрос, – ты думаешь, я сказал бы им правду? Как бы не так! Нет, братец, напрямки-то и с самим господом богом не сваришь каши. Надо маневрировать! Только дурак подрубает сук, на котором сидит. И ещё – в любом случае надо иметь про запас бумагу на руках. Документ – великая сила. Один мой приятель говаривал: «Беда заставит – можно из-под могильной плиты вылезть, но из-под хорошо составленной бумаги сам шайтан не вытащит». На своём веку я не раз давал людям взбучку – и не за то, что они погрели руки за казённый счёт, а за то, что не сумели должным образом «оформить» и «организовать»…

Приведу такой пример. В те годы, когда только что приступили к выполнению проекта «Большая Волга», опять же нашей организации пришлось переселять из районов, подлежащих затоплению, много