Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

её у порога, облепленную с головы до ног снегом, даже всплеснула руками, потом принялась раскутывать на Гульшагиде шаль, стаскивать с неё пальто и валенки. Добрая женщина не переставала приговаривать:

– Вот ведь какая! Почему не спросила лошадь? Больница-то не близко, – в такую метель разве можно пешком, недолго и свалиться по дороге.

Гульшагида приложила было руки к горячей печке, но сейчас же отдернула. Кончики пальцев так остро заныли, словно в них впились иголки.

– Растирай хорошенько руки! – командовала Сахипджамал. – Сколько раз говорила тебе – носи деревенские варежки, – нет, форсишь в городских перчатках. Вот и дофорсилась!

Гульшагида постепенно согревалась, оттаивали занемевшие губы.

– Аглетдин-бабай только что привез из района лекарства. Дорога тяжёлая, метельная, и сам устал, и лошадь еле дошла. А другой лошади, сама знаешь, в больнице нет, – объясняла Гульшагида.

– Для тебя всегда нет, а для других находится! – не унималась хозяйка. – Помнишь, в какой морозище ты сама возила жену бригадира Питяняя Якуба в районную больницу? Небось и без тебя нашёлся бы провожатый.

Гульшагида, отогреваясь около печки, с тревогой вспомнила о Нурлыгаян – жене Питяняя Якуба. Она явилась на амбулаторный приём в первый же день после возвращения Гульшагиды из Казани. Пожаловалась: «Дыхание теснит, и кашель бьёт. Сперва терпела, а теперь сил нет». У кого при простуде не бывает кашля и хрипов в груди… Но обычные в этих случаях лекарства не помогли Нурлыгаян. Женщину положили в больницу. Применяли всякие средства, но больная не переставала кашлять и жаловаться на удушье. Ничего не оставалось, как отвезти срочно Нурлыгаян в районную больницу. На рентгеновском снимке явно обнаружилось затемнение у основания лёгких. Гульшагида прямо из района позвонила в Казань. К счастью, профессор Тагиров был как раз в больнице. Он посоветовал вызвать онколога… И теперь Гульшагида с нетерпением ожидала прибытия специалиста.

Пока Гульшагида вспоминала эту историю, лёгкая на ногу Сахипджамал, в толстых чулках из белой овечьей шерсти, бесшумно носилась из кухни в горницу и обратно, снаряжала стол. У неё на бегу вздувался парусом подол пёстрого, широкого платья с оборками, да серебряными каплями поблёскивали серёжки в ушах. В избе тепло, светло. А на улице пуще прежнего забесновался буран. Ветер так брякает ставнями, словно хочет сорвать их с петель; в трубе слышится то жалобный плач, то разбойничий свист. Пусть теперь свистит и бесится – Аглетдин-бабай вернулся, привёз лекарства, Гульшагида отдыхает дома, в комнате ярко горит электрическая лампочка, дышит теплом печь.

Сахипджамал поставила на стол кипящий самовар.

– Закуси, выпей чайку да полезай спать на печку, – сказала она.

Гульшагида с улыбкой качнула головой.

– Если я с этих пор начну отлёживаться на печке, что же буду делать в старости? – Она обняла заботливую Сахипджамал за плечи и, словно доверяя ей радостную тайну, сказала: – Исмат крепко заснул… Если б ты знала, как я обрадовалась! Сон – к выздоровлению… – Помолчала, прислушиваясь, что делается на улице. – Буран как будто утихает?

– Нет, – возразила Сахипджамал, – если закуролесило к вечеру, так скоро не утихомирится. – Налила новый стакан чаю. – Выпей ещё!.. – Но Гульшагида поднялась из-за стола, вдруг начала одеваться. – Ой, куда ты ещё собралась? – не в шутку встревожилась Сахипджамал. – В такую ночь и врагу не пожелаешь выйти на улицу.

– В непогоду Нигматджан-бабаю, наверное, стало хуже. Обязательно надо посмотреть.

– Приходили, что ли, от него?

– И без этого знаю. Сердечникам плохо в метелицу. А ведь старику-то под семьдесят.

– Утром навестишь. Он живёт на другом конце села, да ещё на отшибе.

– До утра многое может случиться, Сахипджамал. У врача на учёте каждая минута.

– А откуда ты знаешь, какие лекарства взять с собой?

– Самое необходимое возьму, а чего не хватит, пришлю с человеком. И у меня легче станет на душе, и у больного, если сумею помочь.

Сахипджамал достала с печки свои тёплые валенки, заставила Гульшагиду обуть их, вынула из сундука большую шаль, дала варежки.

– Пусть на обратном пути кто-нибудь проводит тебя. А то завязнешь в сугробе. Я слышала, у Нигматджана сын вернулся из города, ему не тяжело проводить.

На улице Гульшагида с минуту стояла в растерянности возле какого-то столба. В разбушевавшейся вьюге ни зги не видно. Когда она возвращалась из больницы, ещё заметна была дорога, а сейчас всюду одни сугробы.

Но вот глаза немного привыкли к темноте. Гульшагида, утопая в снегу, выбралась на середину улицы и, повернувшись боком к ветру, пошла шаг за шагом, не теряя из виду ещё мерцавшие огоньки в окнах изб.

Местами буран намёл поперёк дороги такие сугробы, что Гульшагида с большим трудом перебиралась через них. Валенки и варежки у неё были полны снега. Но на этот раз она не озябла, ей даже стало жарко, – ведь каждый шаг требовал немалых усилий.

Вот наконец и дом Нигматджана. Сквозь щели в ставнях был виден свет. Гульшагида постучала. В ответ залаяла собака. Потом за воротами послышался мужской голос:

– Кто там?

– Я, доктор, – ответила Гульшагида.

В сенях, освещённых фонарём, Гульшагида, отряхивая с одежды и валенок снег, спрашивала:

– Как здоровье Нигматджана-абзы? На что жалуется?

Молодой, широкоплечий мужчина, такой же рыжий, как и отец, бросил на неё не совсем приветливый взгляд, ответил с непонятным равнодушием:

– Что ему… Лежит себе.

Он словно бы не рад приходу доктора. Но старый, вдовый Нигматджан при виде Гульшагиды до того растрогался, что всплакнул.

– Я чуял, что придёшь, доченька, ждал. Спасибо, родная, – говорил он слабым, прерывающимся голосом. – Если сегодняшнюю ночь переживу, то, должно быть, поправлюсь. Раз уж ты пришла… конечно, поправлюсь…

У одряхлевшего Нигматджана сердце совсем отказывалось работать. Всё же Гульшагида дала больному выпить капель, сделала укол, посидела возле постели. Старик лежал на кровати, на соломе, у самых дверей; рядом – телёнок; из-под дверей тянет сыростью и холодом. Тускло горит лампа. Сын старика, невестка, внуки – все в тёплой и светлой горнице. Никто не хочет взглянуть на отца, посоветоваться с доктором. «Надоел им старик! – с горечью подумала Гульшагида. – А ему и жить-то осталось, может быть, всего несколько часов».

– Легче мне стало. Грудь словно распахнулась… – хрипло шептал больной. – Спасибо, доченька, очень легко мне дышится. Если доживу до завтра, возьми меня к себе в больницу… А сейчас, милая, иди домой. Должно быть, уже поздно. Теперь ничего… Теперь у меня прибавилось сил. А то уже думал – пробил мой час…

Гульшагида пожелала ему спокойной ночи, сказала, что утром опять наведается. Гульшагида через дверь, нарочно громко, попрощалась со всеми, кто был в горнице, но ей даже не ответили, – где уж тут проводить…

Как