Найти Аглавру. История об испытании славой, ядовитой зависти и спасительной силе настоящей любви - Таша Муляр

Пока двое парней спортивного вида по-деловому шныряли по квартире, прикидывая, с чего начинать вынос вещей, по ходу обсуждая, что и куда можно пристроить («Тетка сказала, что ей все равно, вывозим все, а тут много чего можно сразу Максу на Курскую в антикварку отвезти!»), Таня, стоя на табуретке, освобождала кухонные ящики от задохнувшихся круп, бесконечных баночек, мисочек и прочей ерунды, накопившейся за годы. Влад стоял рядом и принимал из ее рук вещи: что-то ставил на стол, что-то сразу выбрасывал в большой мусорный пакет.

Осматривая кухню, бродя по квартире, он видел, как в кино, неизвестную ему Марфу – ту, с которой познакомился по фотографиям на стенах, когда-то ею же тщательно отобранных, обрамленных в рамы, размещенных в определенном, выверенном порядке. Ему казалось, что вот она, стоит тут на кухне, на этом табурете вместо Тани, что-то достает с верхней полки, потом ставит вариться на плиту суп в своих купленных по случаю или найденных где-то в путешествиях кастрюлях, красных с белыми розами… Что за личность она была? Ведь не каждый купит себе такие кастрюли! Потом надевает лучшее платье, невероятное количество которых было обнаружено ими в шифоньере, достает из коробки бережно упакованные туфли и готовится кого-то встречать…

Что же там произошло? И почему ее не простила дочь? А может, дочь и хотела бы простить и проститься, да не смогла или стыдно было. Кто же теперь разберет? И вот все, что любила, собирала, накапливала, вышивала, рисовала – на мусор…

Как тут оказались Таня и он – абсолютно чужие люди, которым все равно, не греют их душу обездушенные без хозяйки вещи? Казалось бы, Татьяна знала родственницу всю жизнь, а родной ей так и не стала. Он чувствовал это ее безразлично-деловое отношение к происходящему, ни капли скорби или сочувствия – лишь желание быстрее закончить неприятное для нее дело и закрыть эту тему.

– Влад! Ну ты что? Я чуть не упала! – Таня держала стопку книг и тетрадей, которую с трудом сняла с верхней полки, чуть покачнулась – и все полетело на пол, рассыпавшись по всей кухне.

– Прости, задумался. – Влад помог Тане спуститься вниз, присел и начал собирать упавшие книги. – Ой, смотри, что это?

Он присел на корточки, раскрыл толстую тетрадь на пружине, из которой торчали хаотично сложенные листки разного формата, исписанные стройными рядками бисерного ровного почерка.

– Слушай, это, походу, чей-то дневник, – задумчиво сказал он, листая страницы.

– Чей-чей? Да ее, понятное дело! Она всю жизнь что-то строчила и, живя в одном с нами городе, постоянно писала письма моим отцу и матери, отправляла по почте, не признавала современные телефоны, смартфоны и прочую, как она считала, ерунду. Я, когда дома убиралась после смерти родителей, столько их нашла, жуть! – Таня нагнулась и взяла посмотреть несколько листочков. – Ну да, это ее почерк.

– Да, это точно дневник. Вот: «Двадцать пятого августа», – прочел он на одном из листков. – Год другим карандашом написан, невидно, выцвела надпись.

Задумчиво пролистывая пожелтевшие страницы, он процитировал:

«Дашенька, доченька, вот и еще один теплый день. Лето заканчивается, а мы так опять и не встретились. Да ничего, главное, я знаю, что ты есть и у тебя все хорошо. Я здорова. Сегодня ходила гулять в парк и встретила удивительного белого пуделя…»

«Дашенька, у нас пасмурно, я что-то приболела. Лежу одна в постели и представляю, что ты рядом, что простила меня и приехала. Ты очень добрая, заботливая. Принесла мне горячего молока и сделала компресс с камфорным маслом, как бабушка твоя делала в детстве мне, а я делала бы тебе…»

«Дашуля, доченька, сегодня твой день рождения, день, который изменил навсегда мою жизнь, разделив ее на до и после…»

– Ну все! Хватит! – Таня забрала из рук Влада тетрадь и бросила ее в черный мешок для мусора. – Смысл это читать?

– Выбросишь? Может, все-таки оставить? – Владу было не по себе.

– Зачем? Книгу напишешь «Страдания по ошибкам моей молодости»? – усмехнулась Таня. – Я вообще не понимаю, как можно было убить свою жизнь на страдания по дочери, которую ты вообще не знала? Да может, ей без тебя в сто раз лучше жилось, может, она благодарна была, что ее в детдом подкинули? А Марфа замуж не вышла, детей больше не родила, крест на себе поставила и вину эту несла всю жизнь. Вот какой смысл? Что это изменило?

– Хозяева, мы все там вынесли, осталась кухня, – в дверном проеме появились грузчики.

Таня вздохнула, развела руками, выразительно посмотрела на Влада, пожав плечами, и закрутила скотчем пакет с мусором.

– Да. Мы тут закончили, можно выносить.

Усталость, нервы – у каждого из них были свои проблемы, затем вино, неплотный ужин – Таня сразу сказала, что готовить не умеет, но хочет стараться для Влада – и они оказались в постели. Она к этому стремилась уже несколько месяцев, вожделея его, мечтая поставить очередную галочку в затеянной ею игре. Он же просто не отказал женщине, не желая обидеть ту, что поддерживала его после тяжелого развода. Все вышло совсем не так, как Таня себе представляла. Как-то суетливо, слишком по-деловому – хотя нет, по-дружески… Да, скорее, это был дружеский секс, оказывается, и такой бывает. Он целовал ее недостаточно, прижимал не так, как она ожидала.

Искра не зажглась. Каждый из них в этот момент думал о Вере.

Утром Влад не сразу понял, где он проснулся. Перед глазами было незнакомое окно, занавешенное плотными шторами, воздух в комнате спертый, пахло перегаром и чем-то еще посторонним и непонятным… Он повернулся на другой бок, обнаружил, что рядом никого нет, вспомнил вечер, ужин, свечи – тоже мне, герой-любовник! – Татьяна, видимо, по законам жанра, готовила завтрак, судя по шуму, доносившемуся из кухни.

«Вот ведь, черт возьми! Что я тут делаю?» – с досадой подумал он, сел на постели, поднял с пола смятые джинсы, пошарил в карманах, достал пачку сигарет, отдернул шторы, пустив в комнату меняющий реальность солнечный свет, и вышел на балкон. Из головы не выходила Марфа Егоровна, которую он никогда не видел, но словно бы хорошо знал, ее квартира, вещи, вышивки и дневник, пронизанный болью раскаяния. Хотя кто знает, кто знает…

Он затушил сигарету, положил бычок в стоящую тут же консервную банку с дождевой мутной водой и вернулся в комнату. Натянул одежду, поморщившись от запаха несвежей рубашки и пуловера, поправил постель, распахнул балконную дверь и вышел на кухню.

– Ой, Владик!