Риск - Лазарь Викторович Карелин

Потом, года через три, оглядевшись, Строганов в Трехреченск перебрался. Дело себе тут нашел. Был фармацевтом по одному из своих образований. Вот и стал тут аптекарем. Но был и геологом по второму своему образованию. Вот и стал по тайге шастать, добывая разные всякие корешки целебные. Не учась специально, был еще и краеведом, по наследственной, должно быть, предназначенности. Вот из этих трех занятий и сложил себя здесь Олег Олегович Строганов, потомок баронов и графов, здешних владельцев необъятных пространств, если, конечно, не врал. Случается, придумывает себе человек биографию. И сам, придумав, начинает верить себе. Мол, потомственный дворянин, мол, внук, правнук того-то и того-то. Зачем эти выдумки? Так, для души.

Но иногда человек и не выдумывает, пребывая в своей причудливой, доподлинной судьбе, почти уже и в легенде.

У выезда из города за баранку «Доджа» сел Строганов. Такая просторная это была машина, что не надо было выходить, чтобы пересесть к рулю. Поменялись местами — и все.

— Дорога вроде открытая, — сказал Симаков, уступая баранку. — Я бы довел.

— Самая что ни на есть закрытая дорога, — сказал Строганов, подаваясь вперед, всматриваясь в мшистую колею. — Болото, трясина, вертеж один, а не езда.

— И зачем же вы такое местечко выбрали для проживания? — спросил прокурор. Он сидел на заднем сиденье, крутил головой, всматриваясь, оглядываясь на уплывавший город. — А тут красиво, если без прикрас, — заключил. — Все натуральное, строгой кисти творил художник.

— Господь, творя, был в суровом расположении духа, — сказал Строганов. — Вот и решил угнездить людей в трудные земли, в суровый климат, в непролазность.

— Зачем это ему понадобилось? — спросил Симаков. — Если, конечно, исходить из предположения, что Господь Бог существует.

— Нельзя не исходить, — сказал Строганов. — Без Бога ничего бы невозможно было понять. Или нет, простить. А так, за грехи наши…

Сильный «Додж», подревывая, чутко ступал колесами по проседающей дороге. Далеко позади остался город. А там, куда вел этот чавкающий путь, была всего лишь одна роща — сосны, лиственницы, березы по-северному в черноту. Роща из старых стволов, древних. Почему-то уцелели эти деревья тут. А сколько всего повидать довелось. Их бы расспросить. Впрочем, боязно. Пусть молчат.

— Как смогли эти деревья уцелеть? — спросил прокурор. — Или какое-то место заветное?

— Угадали! — пристально глянул Строганов. — Здесь штаб стоял у белых, штаб стоял у красных. Расстреливали белые, расстреливали красные. Сберегли это место, как думаю, чтобы не забыли люди о своих безумных делах. Или просто тронуть побоялись…

— А вы зачем сюда? — спросил прокурор. — Дом свободный? Мало ли домов свободных в городе.

— Этот домик когда-то один из моих предков срубил. Для себя и молодой жены своей. Сам срубил, собственными руками. Заведено так было, чтобы молодые жили на отшибе. Мне про это дед рассказывал, ему и еще кто-то, а тому и еще кто-то. Вот я и поселился в уцелелом родовом гнезде.

— Цепляетесь? — спросил прокурор. — Что ж, понять можно.

— Вы понятливый.

— Но когда что-то поймешь, оказывается, и дальше надо понимать, а потом и еще дальше. Как по тропе этой, с кочки на кочку перескакивая, чтобы продвинуться вперед.

— Верное умозаключение. Вы и следователь потому, что все пытаетесь дознаться. Думаю, это свойство ума. Не профессия, а ум такой.

— Возможно. Но и профессия.

— Мужики, что это вы в философию ударились? — спросил Симаков. — Сейчас доберемся, печку растопим, на стол соберем. Есть у вас что пошамать, Олег Олегович?

— Найдется.

— А выпить?

— Я не пью. Но, найдется.

— И я не пью. В одиночку станете пить, Юра.

— В одиночку не пью.

— А вам, так думаю, и не нужно. Вы и без того пьяный. Счастьем. Есть такой напиточек. Я углядел, это не мимолетный фактик у вас с той зыряночкой.

— Она — русская.

— Местная. В предках у нее казаки с Дона, которые сюда конвоировали всяких-разных княжеских и царских родичей. Доставляя сюда, чтобы тут и померли. И стерегли годы. Женились-обзаводились. Это по линии отцов. А по линии матерей, так на ком же было жениться казаку с Дона, как не на зыряночке узкоглазенькой? Вот и… Если такая донская зырянка полюбит, то уж до конца дней своих. Но у нее муж, Юрий. В сложное вступили.

— Она еще до меня его турнула, — сказал Симаков. — Ей сын нужен. От такого, что ли?

— Местная проблема. А вот любовь — это уже не местная, а всечеловеческая проблема. Вы, Юрий, Ромео сейчас. Истинный! Впрочем, сюжет не тот. У вас собственный сюжет будет. Любовь сама себя пишет.

«Додж», как бы рассердившись, рванул и покатил побыстрей, вскакивая в тесноту стволов. Не осерчала машина, а обрадовалась, что земля стала твердой для колес. Среди сильных стволов вытвердилась земля. Путь был краток. Вот и дом стеной возник, крыльцо лишь открыл — сбежали ступеньки к дороге. Крыши видно не было.

Небо скупо просвечивало в густых кронах. И первая звездочка к ночи вызвездилась в небесах. Понизу еще был день.

— Приехали, — сказал Строганов. — Прошу.

— Какой воздух тут у вас прельстительный! — сказал прокурор, выбираясь из «Доджа». — Жить бы да жить, дышать бы да дышать. — Он пошел к дому, вступил на ступени. — Говорите, сам Строганов срубил? Один из?..

— Один из… — Олег Олегович отпер дверь, засов тяжелый отвел, дверь с трудом потянул, была закована в железо. Рукой повел широко, призывая гостей взойти в его дом.

Первым вошел, щелкнул выключателем, озаряя комнату с укрытыми ставнями окнами. Три окна. Просторная комната. Залами в старину такие комнаты в доме звались. Не в хоромах, где залы, а в избах, в срубах таких, где зал — место для семьи, для гостей, для застолья вдруг. Тут обязательно была русская печь. Она сразу и открылась. Стояла весомо, отняв у зала немалое пространство, но и подарив себя, свою укромность, теплый лаз поверху.

Много икон было. Не броских, тусклого света, без окладов. Доски. Но с ликами. Глаза светились с икон.

Много было разных трав, висели пучками вдоль стен. Едва открылись глазам, себя открыли своим духом. Здесь остро пахло лекарственным, звериным даже. Лес не лес, а из леса дух.

И стоял, невозможный тут, новенький, белостенный холодильник.

— А телевизора вот нет! — радостно объявил прокурор. — Передохну хоть. Чудо как мне по сердцу ваш, Олег Олегович, родовой угол!

— Без телевизора и я обойдусь, — сказал Симаков. — Впрочем, если понадобится, у меня в машине есть ящичек. Маленький, но болтливый. — Симаков прошелся по комнате, бесцеремонно заглянул за печь, на ступеньку встал, заглянул в укромность печи. Пошел вдоль стен, вглядываясь в глаза на тусклых досках. Глаза его светом одаривали. — А