Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

– Ну, это имеет право на существование. – Я механически ответил так, как руководитель нашей изостудии Олег Иванович говорит, если видит на мольберте что-то несуразное.

– Ах, вот оно как? – отчим глянул на меня с удивлением.

– Все интересное вырезали, – добавил я, объясняя свою оценку.

– Да, верно, – кивнул он. – Я видел в Доме кино недублированную копию. Совсем другой коленкор!

– И правильно, что вырезали, – строго заметила мамаша. – Незачем на экран похабень тащить! В жизни грязи достаточно.

– А кто это все вырезает? – спросила Тамара.

– Госкино, – машинально ответил я, вспомнив рассказ Добрюхи о горемыке с гаремом.

– Верно! Тебе кой годик, Юра? – с недоумением спросил Михмат.

– В ноябре пятнадцать будет.

– У тебя, наверное, родители в кино работают?

– Нет, на заводе…

– Странно. Надо же…

– А ты знаешь, что Жоффрей на самом деле остался жив? – радостно спросила Зоя, гордясь, что познакомила родителей с таким интересным мальчиком. – Скоро выйдет продолжение.

– Жив? Не может быть!

– Да, вместо графа манекен сожгли. У нас одна девчонка книжки Голонов в класс приносила – на французском. Я же спецшколу окончила. Приключения только начинаются. Анжелика еще через такое пройдет, жутко рассказывать…

– Да, женщинам надо быть осторожными, – кивнул я.

– Слышала? Золотые слова! – встрепенулась мамаша. – Не мальчик, а ходячая мудрость! Вот такие парни, Зоя, тебе нужны. Не то что твои шалопаи-стиляги! Жаль, Юра, ты маловат еще…

– Тогда будем просто дружить. Держи краба! – И девушка-паж, предвосхищая мои самые смелые надежды, протянула мне узкую ладошку. – Как твоя спина, Юрастый?

– Почти зажила.

– А что со спиной? – снова насторожился чуткий отчим.

– На солнце сгорел.

– Бывает.

– Меня тоже немного прихватило, – поежилась ткачиха.

– С солнцем не шутят!

– Когда же испытуха? – нетерпеливо спросила Зоя.

– Какая еще испытуха? – забеспокоилась Вилена Дмитриевна, перестав подкрашивать губы, чем женщины занимаются постоянно.

– Мы… мы ныряем… на глубину… достаем меченых рапанов… – благоразумно соврал я и поймал благодарный взгляд Зои.

– Это тоже опасно! Можно не рассчитать и захлебнуться, – заволновалась толстуха Вили. – Я врач, я знаю. У нас командированные регулярно тонут, особенно в Латинской Америке.

– Мама работает в поликлинике Внешторга, – пояснила студентка.

– Ничего, это нормально, – поддержал меня Михмат. – Мужчина должен быть сильным, смелым и выносливым. Надо рисковать. Иначе какая девушка в него влюбится? Так ведь, Юрастый?

– Так… – кивнул я.

– А что же мы стоим?

Лужайка перед кинотеатром опустела. Лишь несколько парочек, уйдя в тень и думая, будто их никто не видит, увлеклись тем же самым, чем занимались во время сеанса на последнем ряду. Да еще изумленный курортник в испачканном костюме, перебрав вина, озирался, соображая, куда ему теперь идти.

– Граждане, где море? – жалобно спросил он у нас.

– Там. – Михмат на всякий случай показал в противоположную сторону и обернулся ко мне: – Ты один?

– Один, – слишком поспешно ответил я.

– Пошли с нами! Тебе куда?

– На Орджоникидзе. – Я махнул в сторону Сухуми.

– Так это ж по пути!

Он, уперев кулаки в бока, изобразил букву «Ф», жена и падчерица привычно пристроились к нему с двух сторон, взяв под руки. Я, раз такое дело, тоже свернул «калачик», и Тома, снисходительно глянув на меня, крепко ухватилась за мой локоть. Мы двинулись к корпусам, их серые волнистые крыши и ярко-желтые окна виднелись внизу. Местами аллеи освещались фонарями, а кое-где тонули во мраке. Луна, снова спрятавшись в облаках, была плохой помощницей в потемках. От клумб с черными розами тянуло сладким рахат-лукумом. В густых зарослях акации кто-то шуршал. Черные кипарисы, как остроносые ракеты, нацелились в небо. Пальмы напоминали врытые в землю столбы, на которые, словно на насест, взгромоздились для ночевки большие темные птицы с пышными хвостами. Лишенные коры эвкалипты светились во мраке белесыми стволами и сучьями, будто кости на рентгеновском снимке. Цикады пели как сумасшедшие. Светляки мигающими огоньками переплывали с места на место, исчезая и снова вспыхивая.

– Какая красота! Ну почему я не поэт?! – воскликнул Михмат. – Юрастый, ты случайно стихов не пишешь?

– Нет, – соврал я.

С особой осторожностью приходилось спускаться по каменным ступеням. С боков возвышались бетонные вазоны, из них, как из рогов изобилия, вываливались излишки настурций. Фонари там почему-то не горели. Возле такой же темной лестницы Михмата поджидали мои жестокие друзья. Мне снова стало совестно, даже мелькнула мысль предупредить его о грозящей опасности, но тогда придется во всем признаться, подставить Зою, выдать ребят и стать стукачом, доносчиком. За это у нас в лагере «Дружба» полагается «темная», а тут, в этом диком краю, где нет советской власти, уверен, расплата будет еще страшнее. Можно, конечно, сбежать в Москву, устроившись в нише под вагоном, как пацаны в книжке «Ташкент – город хлебный».

– Безобразие! Завтра же поговорю с директором! – словно предчувствуя беду, проворчал отчим. – Ни черта у него нигде свет не горит!

Вдоль аллеи стояли скамейки с литыми чугунными боковинами и изогнутыми спинками. На каждой уютно устроилась парочка влюбленных, при нашем приближении слитные силуэты поспешно разъединялись, но как только мы проходили мимо, вновь приникали друг к другу. Незаметно оглядываясь, я всякий раз убеждался в этом. Если бы мне было на три года больше, я мог бы сидеть с Зоей так же!

– До утра будут миловаться, – вздохнула Тамара.

По дороге говорили о разном. Вилена Дмитриевна расспрашивала, как мы, будучи дикарями, устроились, какая у нас комната, какие удобства, как питаемся, не придираются ли хозяева. Я что-то отвечал, а сам следил за легкой, манящей походкой попутчицы. Она пару раз, почувствовав мой взгляд, обернулась и по-хулигански мне подмигнула. Тем временем мамаша жаловалась, что в санатории дают сплошные макароны и жилистое мясо, фрукты на десерт неспелые или, наоборот, перезрелые с гнильцой.

– Лучшие куски себе на шашлыки отрезают, каждый вечер с полными сумками уходят, да еще пищевые отходы свиньям увозят.

– Душа моя, – увещевал ее Михмат. – Чему ты удивляешься? Здесь так же, как и везде. Все вокруг народное, все вокруг мое. Вот если бы у санатория был хозяин…

Тут порыв встречного ветерка окутал меня дурманом Зоиных духов, и я на внезапный вопрос Вили, кем собираюсь стать, чуть не ляпнул, как в сопливом детстве: космонавтом. Однако вовремя спохватился и по-взрослому ответил:

– Еще не решил. Возможно, архитектором. Я в изостудии занимаюсь.

– Ого! А что со спортом? – поинтересовался отчим.

– Бокс.

– Надо же! Настоящая гармоническая личность грядущего! – похвалил Михмат.

Про свою будущую профессию я сказал не наобум. Весной Олег Иванович долго и горестно смотрел на гипсовое ухо, изображенное на моем ватмане, а потом, вздохнув, молвил: «Что ж, и