Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

осветились окна дома напротив, в сумерках этот дом качался, словно огромный корабль, словно океанский теплоход перед отплытием. Часть стены между окнами бросала длинную темную тень на отель «Верден»; он казался сделанным из теней сходней, по которым надо было сойти на берег.

Мориц Розенталь лежал неподвижно в своей постели, но он видел, как окна напротив вдруг отворились и кто-то похожий на него встал и вышел. Этот кто-то перешагнул на корабль, который тихо покачивался в долгих сумерках жизни, якорь сверкнул и медленно опустился. Комната вокруг него, словно размокшая картонная коробка, захваченная водоворотом, уплыла прочь. Неслись прочь улицы, в тумане скользили леса, корабль мягко погружался в тихую зыбь бесконечности, наплывали облака, звезды и глубокая синева, а потом в этой качке словно зазвучала колыбельная песня – навстречу ему показался берег, золотой и розовый… Темные сходни снова беззвучно опустились, он сошел по ним на берег, а когда оглянулся, корабля уже не было, и он остался один на незнакомом берегу.

У его ног расстилалась длинная широкая дорога. Старый бродяга, он недолго раздумывал: дорога существует для того, чтобы идти по ней, – а его ноги знали много дорог.

Но уже через некоторое время он увидел огромные ворота, сверкающие за серебряными деревьями; за воротами сияли купола и башни. Перед входом стояла какая-то фигура с жезлом, окруженная сиянием и светом.

«Таможня!» – подумал испуганно папаша Мориц и отпрыгнул назад, за кусты. Он оглянулся. Дороги назад не было: дорога вела в никуда. «Ничего не поделаешь, – подумал привычно старый эмигрант, – придется прятаться здесь до ночи. Может быть, тогда мне удастся убраться отсюда и обойти таможню стороной». Он осторожно выглянул из кустов, между ветками оникса и карбункула, и увидел, что огромный привратник машет своим жезлом. Он еще раз оглянулся. Кроме него, никого не было. Привратник снова замахал.

– Папаша Мориц! – раздался вдруг мягкий, но очень звучный голос.

«Кричи себе сколько угодно, – подумал папаша Мориц, – я не отзовусь».

– Папаша Мориц! – снова крикнул голос. – Выйди из-за куста страданий.

Мориц встал. «Попался, – подумал он. – Этот парень, конечно, бегает лучше меня, ничего не поделаешь, надо идти».

– Папаша Мориц! – снова крикнул голос.

«Он уже меня знает, какая неприятность, – бормотал Мориц. – И отсюда меня тоже выселят. Это значит – по самым последним законам три месяца тюрьмы, самое меньшее. Но, может быть, здесь хорошо кормят. И дадут почитать что-нибудь новенькое, а не «Семейный журнал» за 1902 год. Я бы почитал что-нибудь Хемингуэя».

Ворота светились все ярче, пока он подходил. «Что это у них за световые эффекты на границе, – размышлял папаша Мориц. – Может быть, они завели эту иллюминацию, чтобы им было легче ловить нас? Ужасная расточительность!»

– Папаша Мориц! – сказал привратник. – Почему же ты прячешься?

«Ну и вопрос, – подумал Мориц, – ведь он же знает меня и понимает, в чем дело».

– Входи, – сказал привратник.

– Послушайте, – возразил Мориц, – пока я еще не совершил никакого нарушения, мне кажется. Я же еще не перешел вашей границы. Или уже перешел?

– Уже перешел, – сказал страж.

«Тогда я пропал, – подумал Розенталь. – Это похоже на остров, может быть, это Куба, туда в последнее время все едут».

– Не бойся, – сказал великан, – тебе ничего не будет. Входи спокойно.

– Послушайте, – ответил Мориц Розенталь, – я вам сразу скажу правду: у меня нет паспорта.

– У тебя нет паспорта?

«Шесть месяцев», – подумал Мориц, услышав трубный голос стража, и огорченно покачал головой.

Привратник поднял свой жезл.

– Значит, ты не должен двадцать миллионов световых лет стоять в небесных сферах. Ты немедленно получишь мягкое кресло с подлокотниками и подставками для крыльев.

– Все хорошо, – отвечал папаша Мориц, – но ничего не выйдет. У меня ведь нет разрешения на въезд и прописку. Не говоря уже о разрешении на работу.

– Нет разрешения на прописку? Нет визы? Нет работы? – стражник поднял руку. – Тогда ты получишь ложу в первом ряду, в середине, с прекрасным видом на небесные сферы и ангелов.

– Это было бы неплохо, – сказал Мориц, – тем более что я так люблю ходить в театр. Но я вам скажу такое, что все пойдет насмарку, и я очень удивляюсь, почему у вас нет объявления, чтобы нас сюда не пускать. Так я вам скажу, что я еврей. Выслан из Германии. Уже много лет на нелегальном положении.

Привратник воздел руки.

– Еврей? Выслан? Много лет на нелегальном? Тогда ты получишь двух ангелов с трубами для личных услуг. Ангел бездомных! – крикнул он в ворота. И огромная фигура в голубых одеждах с лицом как у всех матерей мира встала рядом с папашей Морицем. – Ангел тех, кто много страдал! – снова крикнул страж, и фигура в белом с кувшином слёз на плече встала с другой стороны.

– Одну минуточку, – попросил тот и спросил привратника: – А вы уверены, месье, что там не…

– Не бойся. Наши концлагеря далеко внизу.

Ангелы взяли его под руки, и утешенный папаша Мориц, старый бродяга, старейшина эмигрантов, вошел в ворота, навстречу ослепительному сиянию, в котором все быстрее и быстрее с тихим шелестом кружились цветные тени…

– Мориц, – сказала Эдит Розенфельд, входя. – Вот малыш. Маленький француз. Хочешь на него посмотреть?

Он не отвечал. Она осторожно приблизилась. Мориц Розенталь из Годесберга на Рейне больше не дышал.

Мария еще раз проснулась. Все утро она пролежала в агонии, теряя сознание. Теперь она очнулась и узнала Штайнера.

– Ты еще здесь? – прошептала она испуганно.

– Я могу оставаться здесь столько, сколько захочу, Мария.

– Что это значит?

– Вышла амнистия. Я подпадаю под нее. Ты больше не должна бояться. Теперь я останусь здесь, с тобой.

Она задумчиво поглядела на него.

– Ты говоришь так, чтобы успокоить меня, Йозеф.

– Нет, Мария. Амнистия вышла вчера. – Он обернулся к сестре, которая возилась с чем-то в глубине палаты. – Не правда ли, сестра, со вчерашнего дня для меня нет никакой опасности быть арестованным?

– Нет, – невнятно ответила сестра.

– Пожалуйста, подойдите же поближе, жене хотелось бы точно слышать, что вы сказали.

Сестра, сгорбившись, оставалась стоять на месте.

– Я же сказала.

– Пожалуйста, сестра! – прошептала Мария.

В палате стало тихо.

– Пожалуйста, сестра, – еще раз прошептала больная.

Сестра нехотя приблизилась. Больная смотрела на нее, не отрывая напряженного взгляда.

– Не правда ли, со вчерашнего дня мне разрешено оставаться здесь? – спросил Штайнер.

– Да, – выдавила сестра.

– Для меня больше нет опасности быть арестованным?

– Нет.

– Спасибо, сестра.

Штайнер видел, как затуманились глаза умирающей. У нее больше не было сил плакать.

– Теперь все хорошо, Йозеф, – прошептала она. – И как раз теперь, когда я могу тебе понадобиться, я должна уйти…