Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Мне бы хотелось встать и уйти с тобой.

– Мы уйдем отсюда вместе.

Некоторое время она лежала, глядя на него. Ее лицо было серым, под кожей резко обозначился скелет, а волосы за одну ночь потускнели и потеряли блеск, словно ослепли. Штайнер видел это все и не видел; он видел только, что она еще дышит; и пока она жила, она была для него Марией, его женой, окруженной мерцанием юности и близости.

В палату вполз вечер, и снаружи, из-за двери, временами доносилось наглое пыхтенье Штайнбреннера. Дыхание Марии стало поверхностным, потом прерывистым, с паузами. Наконец, оно стихло и прекратилось – так засыпает слабый ветер. Штайнер держал ее за руки, пока они не стали холодными. Он умирал с ней. Когда он встал, чтобы выйти, он был бесчувственным посторонним, пустой оболочкой, двигавшейся как человек. Его равнодушный взгляд скользнул мимо сестры. За дверью его взяли Штайнбреннер и второй.

– Мы ждали тебя больше трех часов, – проворчал Штайнбреннер. – Мы с тобой еще не раз побеседуем на эту тему, можешь не сомневаться.

– Я и не сомневаюсь, Штайнбреннер, тут я в тебе уверен.

Штайнбреннер облизнул губы.

– Тебе прекрасно известно, что ко мне следует обращаться «господин охранник», так? Можешь и дальше называть меня Штайнбреннером и тыкать, а за каждый раз ты у меня неделю будешь плакать кровавыми слезами, миленький. Теперь-то у меня найдется время.

Они спускались по широкой лестнице, Штайнер между двумя охранниками. Вечер был теплым, и доходящие до пола окна овального эркера были широко открыты. Пахло бензином и предвестием весны.

– Теперь-то у меня найдется сколько угодно времени, – пояснил Штайнбреннер медленно и со смаком. – Вся твоя жизнь в моем распоряжении, миленький. И фамилии у нас вполне подходящие – Штайнер и Штайнбреннер. Поглядим, что из этого может получиться.

Штайнер задумчиво кивнул. Косо врезанное в эркер открытое окно увеличилось, приблизилось, совсем вплотную, он толкнул Штайнбреннера к окну, прыгнул к нему, на него, и вместе с ним бросился в пустоту.

– Вы можете спокойно взять эти деньги, – сказал Мариль рассеянно и печально. – Он оставил их мне для вас обоих. Просил передать их вам, если не вернется.

Керн покачал головой. Он только что приехал и сидел с Марилем в катакомбе грязный и оборванный. Он добрался из Дижона с попутной колонной грузовиков, работая на подхвате у грузчиков.

– Он вернется, – говорил он. – Штайнер вернется.

– Он не вернется, – Мариль не выдержал. – Господи Боже, да не терзайте вы меня вашим вечным: он вернется! Он не вернется! Вот, читайте это!

Он вынул из кармана смятую телеграмму и бросил ее на стол. Керн взял ее и разгладил. Телеграмма была из Берлина и адресована хозяйке «Вердена». «Поздравляю с днем рождения, Отто», – прочел он. Он посмотрел на Мариля.

– Что это значит? – спросил он.

– Это значит, что его взяли. Мы так условились. Один из его друзей должен был послать такую телеграмму. Этого надо было ожидать. Я сразу сказал ему. Ну, возьмите же, наконец, эти дурацкие деньги! – Он придвинул бумажки к Керну. – Здесь две тысячи двести сорок франков, – пояснил он. – И здесь еще кое-что! – Он вынул бумажник и оттуда две небольшие тетрадки. – Это билеты от Бордо до Мехико. На «Пакому», португальский грузовой корабль. Для вас и Рут. Уходит восемнадцатого. Мы купили их на эти деньги. Здесь то, что осталось. Визы уже есть. Отложены для вас в комитете по делам беженцев.

Керн тупо уставился на тетрадки.

– Но… – сказал он, ничего не понимая.

– Никаких «но»! – перебил Мариль сердито. – Не усложняйте дела, Керн! Все это слишком тяжело досталось! Невероятная случайность! Она произошла три дня назад. Комитет получил от мексиканского правительства разрешение на въезд ста пятидесяти эмигрантов. При условии, что они оплатят проезд. Одно из чудес, которые все же происходят время от времени. Классман сообщил об этом. Мы немедленно стали действовать, имея в виду вас двоих. Ведь были же деньги на проезд именно теперь… Ну и… – Он умолк. – Ивонна, принесите мне один кирш, – обратился он через несколько мгновений к толстой кельнерше из Эльзаса.

Ивонна кивнула и, качая бедрами, заковыляла в кухню.

– Принесите два! – крикнул Мариль ей вслед.

Ивонна обернулась.

– Я бы так и сделала, месье Мариль, – заявила она.

– Хорошо. По крайней мере, одна добрая душа.

Мариль снова повернулся к Керну.

– Ну, поняли наконец? – спросил он. – Все это несколько неожиданно, признаюсь. Когда вы предъявите билеты и визу в префектуре, получите разрешение на жительство во Франции до того дня, когда отплывает корабль. Даже если вы на нелегальном. Комитет добился этого. Можете идти туда прямо завтра же. Это для вас единственная возможность выбраться из этого дерьма.

– Да. Первый раз – один месяц, при вторичном аресте – шесть месяцев тюрьмы.

– Шесть месяцев, да. И где-нибудь обязательно сцапают во второй раз, непременно!

Мариль поднял глаза. Перед ним стояла Ивонна и ставила на стол поднос с двумя стаканами: один был обычный стакан, а второй чайный, доверху наполненный киршем.

– Это для вас, – заявила Ивонна, ухмыляясь, и указала пальцем на чайный стакан. – За ту же цену!

– Спасибо! Вы разумная девочка, Ивонна. Жаль, если в замужестве вы превратитесь в неизбежную Ксантиппу. Или в стойкую мученицу. Ваше здоровье!

Мариль выпил одним глотком полстакана.

– Ваше здоровье, Керн! – сказал он. – Почему же вы не пьете? – Он поставил стакан на стол и в первый раз посмотрел Керну прямо в лицо. – Этого только не хватало, – сказал он, – чтобы вы начали реветь! Держитесь, вы же мужчина.

– Я не реву! – ответил Керн. – А если бы и ревел, то мне в высшей степени плевать! Проклятье, я все время думал, что вернусь, а Штайнер уже здесь, а вы мне суете деньги и билеты, я спасен, потому что он погиб, в этом какое-то подлое свинство, разве вы не понимаете?

– Нет! Я не понимаю! Вы несете сентиментальную чепуху! В ней нечего понимать. Так всегда бывает! А теперь выпейте это! Так, как… ну, как он бы выпил. Черт возьми, вы думаете, мне легче?

– Нет… – Керн выпил свой стакан. – Я снова в форме, – сказал он. – У вас есть сигарета, Мариль?

– Конечно. Прошу…

Керн глубоко затянулся. Он увидел вдруг в глубине катакомбы лицо Штайнера. Немного насмешливое, наклоненное, освещенное неверным пламенем свечей, как тогда, тысячу лет назад, в венской тюрьме, и ему показалось, что он слышит спокойный низкий голос: «Ну, крошка?» – «Да, – подумал он, – да, Штайнер!»

– Рут знает? – спросил он.

– Да.

– Где она?

– Я не знаю. Вероятно, в комитете. Она не