Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Теперь вы должны идти, – сказала сестра.

– Да, – Штайнер поднялся и наклонился над кроватью. – Я приду завтра еще, Мария.

Она лежала, как уставший от игр, полусонный, дремлющий ребенок.

– Да, – сказала она, и он не смог понять, обращается она к нему или к его образу во сне. – Да, приходи еще.

За дверью Штайнер дождался врача. Он спросил его, как долго это еще продлится. Врач внимательно поглядел на него.

– Самое большее три-четыре дня, – сказал он потом. – Чудо, что она вообще так долго продержалась.

– Спасибо.

Штайнер медленно спустился по лестницам. Перед порталом он остановился. Перед ним вдруг встал город. Он не воспринял его, когда приехал, – но теперь он лежал перед ним, различимый и неотступный. Он видел улицы, он видел опасность, невидимую, молчаливую опасность, которая ждала его на каждом углу, за каждой дверью, в каждом прохожем. Он знал, что он не много может сделать. Белое каменное здание за его спиной было ловушкой, где его могли поймать на приманку, как дикого кабана в трясине. Но он знал также, что должен спрятаться, чтобы иметь возможность вернуться туда. Три или четыре дня. Это было ничто – и целая вечность. Некоторое время он раздумывал, должен ли он попытаться встретить кого-нибудь из друзей, но потом решил остановиться в каком-нибудь отеле средней руки. На первый день это было самое благоразумное.

Керн сидел с австрийцем Леопольдом Бруком и вестфальцем Мёнке в камере тюрьмы «Сайте». Они склеивали пакеты.

– Дети мои, – сказал Леопольд через некоторое время, – я голоден как волк! Больше всего я хотел бы сожрать этот клейстер – если бы за это не наказывали!

– Подожди еще десять минут, – ответил Керн. – Принесут жратву.

– Разве это поможет! После нее только и начинается настоящий голод. – Леопольд надул пакет и с треском разорвал его. – Все несчастье нашего проклятого времени в том, что у человека есть живот. Когда я подумаю о куске говядины или даже о кружевах на скатерти – я готов разнести всю эту лавочку!

Мёнке поднял голову.

– Я мечтаю скорее о большом бифштексе с кровью, – заявил он. – С луком и жареным картофелем. А к этому холодное, как лед, пиво.

– Прекрати! – простонал Леопольд. – Подумаем о чем-нибудь другом. О цветах, например.

– Почему именно о цветах?

– О чем-нибудь прекрасном, ты что, не понимаешь? Чтобы отвлечься!

– Цветы меня не отвлекают.

– Однажды я видел клумбу роз. – Леопольд судорожно пытался сосредоточиться. – Прошлым летом. Перед тюрьмой в Палланце. Вечером, в лучах солнца, когда нас выпустили. Красные розы. Красные, как… как…

– Как сырой бифштекс, – подсказал Мёнке.

– Ах, сволочь!

Заскрежетал ключ.

– Принесли жратву, – сказал Мёнке.

Дверь открылась. Это не был служитель с ужином. Это был надзиратель.

– Керн, – сказал он.

Керн встал.

– К вам посетитель.

– Наверное, президент республики, – предположил Леопольд.

– Может быть, Классман. Ведь у него документы. Может быть, он захватил еду.

– Масло! – сказал Леопольд кровожадно. – Большой кусок. Желтое, как подсолнечник!

Мёнке ухмыльнулся.

– Леопольд, скотина, да ты лирик! Теперь тебе мерещатся даже подсолнухи!

Керн остановился в дверях, словно его ударили.

– Рут, – произнес он, задыхаясь. – Как ты сюда попала? Тебя сцапали?

– Нет, нет, Людвиг!

Керн бросил быстрый взгляд на надзирателя, который безучастно стоял в углу. Потом торопливо подошел к Рут.

– Бога ради, уходи немедленно, Рут, – зашептал он по-немецки. – Ты не знаешь, что творится. Тебя могут схватить в любой момент, а это означает четыре недели тюрьмы, а повторно шесть месяцев! Ну уходи же скорей, уходи!

– Четыре недели? – Рут смотрела на него испуганно. – Ты будешь здесь четыре недели?

– Это не важно! Просто не повезло! Но ты – давай не будем так легкомысленны! У тебя любой может потребовать документы! В любую секунду.

– Но у меня же есть документы!

– Что?

– У меня разрешение на прописку, Людвиг!

Она вынула из сумки бумажку и отдала Керну. Он уставился на документ.

– Боже правый! – произнес он медленно через некоторое время. – Это факт! Истинный и реальный! Это все равно как если бы кто-нибудь воскрес из мертвых! Значит, это удалось второй раз! Кто это сделал? Комитет?

– Да. Комитет беженцев и Классман.

– Господин надзиратель, – сказал Керн, – разрешается ли заключенному поцеловать даму?

Надзиратель лениво взглянул на него.

– Мне-то что, целуйте сколько угодно, – ответствовал он. – Главное, чтобы она при этом не передала вам нож или напильник!

– К чему, раз сидеть всего несколько недель.

Надзиратель свернул себе цигарку и зажег.

– Рут, – сказал Керн. – Что-нибудь слышно о Штайнере?

– Нет, ничего. Но Мариль говорит, что это и невозможно. Он наверняка и не будет писать. Он просто вернется. Он просто появится вдруг.

Керн посмотрел на нее.

– Мариль действительно верит в это?

– Мы все верим в это, Людвиг. А что мы можем еще?

Керн кивнул.

– Да, что еще мы можем сделать! Ведь только неделя прошла с тех пор, как он уехал. Может быть, он выживет.

– Он должен выжить. Я не могу думать иначе.

– Пора, – сказал надзиратель. – Конец на сегодня.

Керн обнял Рут.

– Возвращайся, – прошептала она. – Возвращайся скорее! Ты останешься в «Сайте»?

– Нет. Они переводят нас. На границу.

– Я попытаюсь получить разрешение прийти еще! Возвращайся! Я люблю тебя. Возвращайся скорее! Мне страшно! Я хотела бы поехать с тобой!

– Этого нельзя. Твоя прописка действительна только в Париже. Я вернусь.

– У меня здесь деньги. Они под планкой на плече. Возьми, когда будешь целовать меня.

– Мне ничего не надо. У меня достаточно. Оставь себе! Мариль поможет тебе. Может быть, и Штайнер скоро вернется.

– Пора! – напомнил надзиратель. – Дети, ведь он же не идет на гильотину!

– До свиданья! – Рут поцеловала Керна. – Я люблю тебя. Возвращайся, Людвиг. – Она обернулась и взяла со скамьи пакет. – Здесь еда. Внизу проверили. Все в порядке, – сказала она надзирателю. – До свиданья, Людвиг!

– Я счастлив, Рут! Господи, я счастлив, что у тебя прописка. Теперь для меня здесь рай!

– Прошу! – сказал надзиратель. – Обратно в рай.

Керн взял пакет под мышку. Он был тяжелый. Керн вернулся в камеру вместе с надзирателем.

– Знаете, – сказал тот задумчиво через мгновение, – моей жене шестьдесят, и у нее небольшой горб. Иногда это бросается в глаза.

Служащий с мисками стоял перед камерой как раз в тот момент, когда Керн вернулся.

– Керн, – сказал Леопольд с безутешной физиономией. – Снова картофельный суп без картофеля.

– Это овощной суп, – заявил служащий.

– Можешь сказать, что это кофе, – возразил Леопольд. – Я верю тебе во всем.

– Что у тебя в пакете? – спросил вестфалец Мёнке.

– Какая-то еда. Я еще не знаю что.