Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Что?

Мариль не отвечал.

– Я знаю, – вдруг сказала Рут. – Полиция схватила Людвига.

Мариль повернулся к ней.

– Да, Рут.

– Где он?

– В префектуре.

Рут молча взяла пальто. Она его надела, засунула в карманы кое-какие вещи и пошла к двери мимо Мариля. Он задержал ее.

– Это бессмысленно, – заявил он. – Это не поможет ни вам, ни ему. У нас есть в префектуре свой человек, который будет в курсе дела. Останьтесь!

– Как я могу? Я ведь могу его еще увидеть! Пусть они меня тоже посадят. И тогда мы вместе перейдем через границу.

Мариль крепко держал ее. Она была как сжатая пружина. Ее лицо было бледным и, кажется, уменьшилось от напряжения. Потом она вдруг обмякла.

– Мариль, – сказала она беспомощно, – что мне делать?

– Оставаться здесь. Классман в префектуре. Он нам скажет, что произошло. Его могут только выслать. Тогда он вернется через несколько дней. Он знает, что вы будете разумной.

– Да, буду. – Ее глаза были полны слез. Она сняла пальто и уронила его на пол. – Мариль, – сказала она, – за что с нами так поступают? Мы же никому не причинили зла?

Мариль задумчиво посмотрел на нее.

– Я думаю, именно в этом все дело, – сказал он. – Я правда думаю, что именно в этом.

– Его отправят в тюрьму?

– Думаю, что нет. Узнаем через Классмана. Надо ждать до завтра.

Рут кивнула и медленно подняла с пола пальто.

– Классман больше ничего не сказал?

– Нет. Я говорил с ним одну минуту. А потом он сразу же ушел в префектуру.

– Я была там с ним сегодня утром. Меня поставили на учет. – Она вынула из кармана пальто бумагу, разгладила и отдала Марилю. – Вот почему он ушел.

Это было разрешение на прописку Рут, действительное на четыре недели.

– Комитету по делам беженцев удалось получить прописку. У меня все-таки есть паспорт, хотя и просроченный. Классман приходил рассказать об этом. Он все эти месяцы добивался разрешения. Я хотела показать его Людвигу. Вот почему и цветы.

– Значит, поэтому, – Мариль взял бумажку. – Это счастье и одновременно страшное невезение, – сказал он. – Но больше счастье. Это что-то вроде чуда. Такие вещи нечасто случаются. А Керн вернется. Вы верите в это?

– Да, – сказала Рут. – Одно не бывает без другого. Он должен вернуться!

– Хорошо. А теперь пойдемте со мной. Мы где-нибудь поедим. И что-нибудь выпьем. Он старый солдат. Мы все солдаты. И вы тоже, Рут. Разве я не прав?

– Да.

– За то, что у вас в руках, Керн согласился бы, чтобы его пятьдесят раз выслали. И при этом кричал бы от радости. Не так ли?

– Да, но я бы лучше сто раз отказалась…

– Я знаю, – перебил Мариль. – Мы поговорим об этом, когда он вернется. Это одно из первых солдатских правил.

– У него есть деньги, чтобы вернуться?

– Думаю, есть. Старые солдаты всегда имеют при себе немного денег на всякий случай. Если у него не хватит, Классман найдет способ передать ему. Он наш передовой пост и патруль. А теперь идемте. Иногда чертовски здорово, что на свете есть шнапс. Особенно в последнее время.

Когда поезд остановился на границе, Штайнер был очень напряжен и насторожен. Французские таможенники равнодушно и быстро прошли по вагону. Они попросили паспорт, проштемпелевали его и вышли из купе. Поезд снова тронулся и медленно пошел дальше. Штайнер знал, что в этот момент его судьба была решена, пути назад больше не было.

Через некоторое время появились два немецких чиновника.

– Предъявите ваш паспорт.

Штайнер вынул документ и отдал тому, который был моложе.

– Зачем вы едете в Германию? – спросил второй.

– Я хочу посетить родственников.

– Вы живете в Париже?

– Нет, в Граце. В Париже я был у родственника.

– Сколько времени вы собираетесь пробыть в Германии?

– Около четырнадцати дней. Потом я вернусь в Грац.

– У вас есть с собой валюта?

– Да. Пятьсот франков.

– Мы должны занести эти данные в паспорт. Вы привезли деньги из Австрии?

– Нет. Я получил их от племянника в Париже.

Чиновник просмотрел паспорт, потом вписал туда что-то и поставил штемпель.

– Вы должны что-нибудь провезти через таможню? – спросил второй.

– Нет, ничего, – Штайнер снял свой чемодан.

– У вас есть еще багаж?

– Нет, это все.

Чиновник мельком взглянул на чемодан.

– У вас есть газеты, брошюры или книги?

– Ничего.

– Благодарю. – Молодой чиновник отдал паспорт назад Штайнеру. Оба попрощались и вышли. Штайнер облегченно вздохнул. Он вдруг заметил, что весь мокрый от пота.

Поезд начал набирать скорость. Штайнер откинулся назад и стал смотреть через стекла в окно. За окном была ночь. По небу быстро неслись низкие облака, а между ними мерцали звезды. Проносились маленькие, полуосвещенные вокзалы. Мелькали красные и зеленые огни сигналов, и блестели рельсы. Штайнер опустил стекло и выглянул. Влажный дорожный ветер ударил в лицо, взъерошил волосы. Он глубоко дышал: казалось, это был другой воздух. Это был другой ветер, другой горизонт, другой свет, тополя на дорогах склонялись иначе, казались доверчивее, сами дороги вели куда-то, в самое сердце, – ему было жарко. Стучала кровь в висках, пейзаж будто вырастал и глядел на него, загадочный и все же родной, – черт возьми, думал он, что это, я становлюсь сентиментальным! Он снова сел и попытался уснуть – но не мог. Темный пейзаж за окном манил и звал, превращаясь в лица и воспоминания, а когда поезд загрохотал по Рейнскому мосту, перед ним встали тяжелые годы войны: искрящиеся воды Рейна неслись с глухим шумом, вызывая в памяти имена – отзвучавшие, мертвые, почти уже забытые имена и фамилии друзей и названия полков, городов и лагерей, сотни имен из ночи лет; это было как взрыв, и Штайнера вдруг захватила буря прошлого, и он хотел защититься, и не смог. Он был один в купе. Зажигая одну сигарету за другой, он метался в тесном помещении. Он не думал, что все это могло еще иметь над ним такую власть. Он судорожно пытался заставить себя думать о завтрашнем дне, о том, что он должен попытаться не вызвать подозрений, о больнице, о своем положении и о том, кого из друзей он мог бы найти и расспросить. Но все это показалось ему вдруг странно расплывчатым и нереальным – ускользало из его сознания; даже угрожающая ему опасность, навстречу которой он ехал, расплывалась в некое абстрактное понятие, она была бессильна охладить его пульсирующую кровь и заставить его сосредоточиться, напротив, она