Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

о чем ты думаешь. Я все понимаю, я не сошел с ума. Я знаю, что поставлено на карту, но если бы на карту было поставлено в тысячу раз больше, я бы поехал, и ничто не могло бы удержать меня. Неужели ты не понимаешь?

– Да, – прорычал Мариль. – Разумеется, я понимаю! Я же сам поехал бы!

Штайнер собирал вещи. Он был как замерзшая река, которая прорвала лед. Он едва мог постичь, что разговаривал по телефону с кем-то, кто жил в одном доме с Марией; ему казалось непостижимым, что его собственный голос звучал так близко от нее в черном каучуке телефонной трубки; все казалось ему немыслимым: и то, что он собирал вещи, и то, что он сядет на поезд, и что он завтра будет там, где она.

Он положил последние вещи, которые ему понадобятся, и захлопнул чемодан. Потом поднялся к Рут и Керну. Они уже слышали обо всем от Мариля и ожидали его. Они были совсем растеряны.

– Дети, – сказал он. – Я сейчас уезжаю. Это долго тянулось, но я, собственно, всегда знал, что так оно выйдет. Не совсем так, – прибавил он. – Но в это я еще не верю. Я только знаю. – Он улыбнулся рассеянно и печально. – Всего хорошего, Рут.

Рут подала ему руку. Она плакала.

– Я хотела так много сказать вам, Штайнер. Но сейчас я ничего больше не знаю. Мне только очень грустно. Хотите взять с собой это? – Она протянула ему черный пуловер. – Я как раз сегодня его довязала.

Штайнер улыбнулся и стал на мгновение прежним Штайнером.

– Ловко получилось, – сказал он. Потом повернулся к Керну. – Всего хорошего, крошка. Иногда все происходит ужасно медленно, а? А иногда чертовски быстро.

– Я не знаю, выжил бы я без тебя, Штайнер, – сказал Керн.

– Наверняка. Но хорошо, что ты мне это сказал. Значит, время не совсем пропало.

– Возвращайтесь! – сказала Рут. – Больше я не знаю, что сказать. Возвращайтесь. Мы мало можем сделать для вас, но мы всегда ваши. Всегда.

– Хорошо. Я попытаюсь. До свидания, малыши. Не вешайте нос.

– Можно мы проводим тебя до вокзала? – сказал Керн.

Штайнер помолчал.

– Мариль идет со мной. Или нет, вы тоже.

Они спустились вниз. На улице Штайнер обернулся и взглянул на серый, обшарпанный фасад отеля.

– «Верден», – сказал он тихо.

– Можно я понесу твой чемодан? – сказал Керн.

– Зачем, малыш? Я и сам его прекрасно донесу.

– Позволь, – сказал Керн с кривой улыбкой. – Сегодня после обеда я показывал тебе, каким я стал сильным.

– Да. Сегодня. После обеда. Как давно это было!

Штайнер отдал ему чемодан. Он понимал, что Керн хотел что-нибудь сделать для него.

Они пришли точно к отходу поезда. Штайнер вошел в купе и опустил стекло. Поезд все еще стоял; но тем троим, на перроне, казалось, что Штайнера отделяет от них какая- то неотвратимая сила. Горящими глазами Керн вглядывался в это твердое худое лицо; ему хотелось запомнить его на всю жизнь. Много месяцев он видел его рядом, лицо своего учителя; он был обязан Штайнеру всем, что закалилось в нем самом, Керне. И теперь он видел, как Штайнер спокойно и хладнокровно шел навстречу своей гибели; никто из них не надеялся на чудо возвращения.

Поезд тронулся. Никто не произнес ни слова. Штайнер медленно поднял руку. Трое на перроне смотрели ему вслед, пока вагон не исчез из виду.

– Черт! – сказал Мариль хрипло. – Пошли, я должен выпить. Я видел, как умирали многие люди, но никогда еще не присутствовал при самоубийстве.

Они вернулись в отель.

– Рут, – сказал Керн, когда они остались одни в номере, – как пусто и холодно стало вдруг, словно весь город вымер.

Вечером они зашли к папаше Морицу. Он лежал в постели, вставать он уже не мог.

– Садитесь, дети, – сказал он. – Я уже все знаю. Здесь уж ничего не поделаешь. Каждый человек имеет право решать свою судьбу.

Мориц Розенталь знал, что он больше никогда не встанет. Поэтому он попросил поставить свою постель так, чтобы можно было смотреть в окно. В окно было видно немного: только несколько домов напротив. Но так как у него ничего больше не было, это немногое стало всем. Окна на другой стороне улицы превратились для него в символ жизни. Он смотрел на них по утрам, когда их открывали и в рамах появлялись лица; он знал угрюмую девушку, которая мыла стекла; усталую молодую женщину, которая в сумерках почти неподвижно сидела у отодвинутой гардины и смотрела на улицу; лысого мужчину на верхнем этаже, который каждый вечер, открыв окно, делал гимнастику. Он видел, как вечерами зажигался свет за спущенными занавесками, мелькали тени; были вечера, когда все погружалось в темноту, словно покинутая пещера, и другие вечера, когда огни не гасли долго. Все это и приглушенный шум с улицы были для него внешним миром, к которому он принадлежал теперь мыслями, но не телом. Другой мир, мир воспоминаний, окружал его в комнате. Собрав свои последние силы, он с помощью горничной развесил на стенах номера все фотографии и портреты, которые имел.

На стене над кроватью висели пожелтевшие фотографии его семьи: его родителей, жены, которая умерла сорок лет назад; портрет одного из внуков, который умер семнадцати лет от роду; портрет невестки, которая умерла в тридцать пять, – мертвые, среди которых старый и одинокий Мориц Розенталь сам ожидал смерти.

На стене напротив висели пейзажи. Рейнские ландшафты, крепости, замки, виноградники, а между ними пестрые вырезки из журналов, восходы солнца и бури на Рейне и, наконец, серия фотографий прирейнского городка Годесберга.

– Ничего не поделаешь, – говорил смущенно Мориц Розенталь. – Собственно, надо бы повесить сюда фотографии Палестины; хотя бы несколько штук. Но можно обойтись и без них.

– Сколько вы прожили в Годесберге? – спросила Рут.

– До восемнадцати лет. А потом мы уехали.

– А позже?

– Я больше никогда не был там.

– Это было давно, папа Мориц, – сказала Рут.

– Да, тебя тогда еще не было на свете. Может быть, в то время только родилась твоя мать.

«Странно, – подумала Рут, – моя мать родилась, когда эти картинки уже стали воспоминаниями в мозгу за этим лбом, а она прожила свою тяжелую жизнь, и ее не стало, но те же самые воспоминания все еще бродят, как привидения, за этим старым лбом, – как будто они сильнее, чем чья-то жизнь».

В дверь постучали. Вошла Эдит Розенфельд.

– Эдит, – сказал Мориц Розенталь. – Моя вечная любовь! Ты откуда?

– С вокзала, Мориц. Я проводила Макса. Он едет в Лондон, а оттуда в