Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

словно плывя, и видела, как он вернулся и сел рядом, и она пила то, что он принес, и не чувствовала, что это было. У нее слегка шумело в ушах, в ушах звучали голоса, слова, ненужные, бессмысленные слова откуда-то издалека, с другого берега.

И горячий, неспокойный, весь в красных пятнах человек, который сидел перед ней, вдруг исчез, и было только что-то жалкое, шевелящееся, что-то забитое, измученное, были только затравленные, умоляющие глаза, какое-то животное, запертое в это одиночество из стекла, станции Тулузы и чужой ночи.

– Да, – сказала она, – да.

Ей хотелось, чтобы он ушел и оставил ее одну, только на мгновение, на несколько минут из той долгой вечности, которая лежала перед ней, но он уже встал и стоял перед ней, потом наклонился, взял ее за руку, поднял ее и повел, и она пошла вброд через стеклянный ил, по мягким лестницам, которые ступенями, словно зубами, ловили ее ноги.

Она сидела на постели. У нее было такое чувство, что она никогда больше не сможет встать. Мысли распадались. Это не было больно. Это было бесшумное падение. Так падают в тишине осенних ночей перезрелые плоды с неподвижного дерева. Она наклонилась вперед, посмотрела на стертый половичок, словно эти плоды должны были лежать внизу, а потом подняла голову, и кто-то посмотрел на нее.

Это были незнакомые глаза под мягкими волосами, худое незнакомое лицо, наклонившееся вперед, словно маска, и еще было холодное отвращение, и дрожь, и пробуждение от далекого сна, и она увидела, что это ее лицо смотрело на нее из зеркала.

Она пошевелилась. И тогда она заметила мужчину, который стоял на коленях у ее постели в странно смешной позе и держал ее за руку. Она отняла руки.

– Что вам угодно? – спросила она резко. – Что вы от меня хотите?

Мужчина оторопело взглянул на нее.

– Но вы же мне… вы же сказали, что я могу идти с вами…

Она уже снова обессилела.

– Нет, – сказала она. – Нет…

И снова зазвучали слова. Слова несчастья, и жалоб, и одиночества, и страданий, слишком большие слова, но разве есть маленькие слова для того ничтожного, что разрывает и истирает нас? И что ему надо завтра уезжать, и что с ним никогда не было женщины, а только страх, и увечье, которое парализует его и делает его трусливым и смешным, сломанная нога, всего только нога, и отчаяние и надежда, как раз сегодня ночью, ведь она все время смотрела на него, и он подумал…

Она смотрела на него. Она не помнила этого. Она только знала, что это ее комната, и она никогда больше не выйдет из нее, и что все прочее было мелким и туманным.

– Это значило бы для меня новую жизнь! – шептал мужчина у ее колен. – Все бы изменилось для меня, поймите же! Не чувствовать себя больше отверженным…

Она ничего не понимала. Она снова посмотрела в зеркало. Барбара Клейн, актриса, двадцати восьми лет, не тронутая никем, сберегавшая себя всю жизнь для мечты, которая никогда не осуществится, без надежды, у последней черты.

Она осторожно встала. Она не отрывала глаз от отражения в зеркале. Посмотрела на него, улыбнулась, и на мгновение в нем промелькнуло что-то вроде иронии и жуткой насмешки.

– Да, – сказала она устало. – Да, хорошо.

Мужчина замолк. Он, почти не веря, глядел на нее.

Она не обращала внимания. Все вдруг стало слишком тяжелым. Платье сжимало, как броня. Она сбросила его, уронила свое тяжелое худое тело, сбросила тяжелые туфли, и постель вырастала, становясь огромной и принимая ее в свои объятья, как мягкая белая могила… Она услышала щелчок выключателя и шорох одежды. С трудом открыла глаза. Было темно.

– Свет! – сказала она в подушки. – Свет должен гореть!

– Минуту! Пожалуйста, еще одно мгновение! – Голос мужчины был смущенным и торопливым. – Еще только… пожалуйста, поймите…

– Свет должен гореть, – повторила она.

– Да, конечно, сейчас, только…

– Потом будет так долго темно, – пробормотала она.

– Да-да, конечно – ночи зимой такие долгие.

Она услышала звук выключателя. На ее закрытых веках снова был свет, мягкие красные сумерки. Потом она ощутила другое тело. На одну секунду все в ней сжалось – потом ослабло. «Это пройдет, – думала она, – как проходит все…»

Она медленно открыла глаза. Перед ее кроватью стоял человек, которого она не знала. У нее было воспоминание о чем-то неспокойном, жалком, дрожащем – но сейчас она увидела перед собой горячее открытое лицо, вспыхивающее нежностью и счастьем. Мгновение она смотрела на него.

– Вы должны теперь уйти, – сказала она потом. – Пожалуйста, уходите…

Мужчина сделал какое-то движение. Потом снова потекли слова, быстрые, горячие слова. Сначала она ничего не поняла. Он говорил слишком быстро, а она была слишком выключена. Ей только хотелось, чтобы он ушел. Потом она понемногу поняла, что он был в отчаянии, что он был конченый человек и что теперь этого больше нет. И что он снова обрел силы, как раз теперь, когда его высылают из Франции…

Она кивнула. Пусть он замолчит.

– Пожалуйста, – сказала она.

Он умолк.

– Вы должны теперь уйти, – сказала она.

– Да.

Она лежала под одеялом совсем разбитая. Ее глаза следили за мужчиной, который шел к двери. Это последний человек, которого она видит. Она лежала совсем тихо, странно успокоившаяся, словно все это ее больше не касалось.

Мужчина остановился в нерешительности. Несколько мгновений он ждал. Он ждал и медлил. Потом повернулся к ней.

– Скажи мне еще что-нибудь, – сказал он. – Ты это… сделала просто так… скорее из жалости… или…

Она взглянула на него. Последний человек. Последняя капля жизни.

– Нет, – сказала она с большим напряжением.

– Не из жалости?

– Нет.

Мужчина у двери замер. Он ждал, потеряв дыхание.

– Что? – спросил он так тихо, словно боялся упасть. Она все еще смотрела на него. Она была очень спокойна. Последняя капля жизни.

– Люблю, – сказала она.

Мужчина у двери молчал. Словно он ожидал удара дубинкой по голове, а упал в объятия. Он стоял неподвижно, и все же, казалось, он вдруг вырос.

– Боже мой, – сказал он.

Она вдруг испугалась, что он вернется.

– Ты должен сейчас уйти, – сказала она. – Я очень устала.

– Да…

Она больше не слышала, о чем он говорил. Она испытывала утомление и закрыла глаза. Потом снова увидела дверь, чистую и блестящую, она была одна и забыла его.

Некоторое время она лежала тихо. В зеркале она увидела свое лицо и улыбнулась ему – устало и нежно. Ее голова была теперь совсем ясной. «Барбара Клейн, – думала она. – Актриса. Как