Возлюби ближнего своего. Ночь в Лиссабоне - Эрих Мария Ремарк

– Значит, ты теперь одна, Эдит…

– Да, Мориц, теперь я всех пристроила, и они могут работать.

– Что будет делать Макс в Мехико?

– Он едет туда рабочим. Но он попытается устроиться где-нибудь по продаже автомобилей.

– Ты хорошая мать, Эдит, – сказал Мориц Розенталь спустя несколько мгновений.

– Я – как все, Мориц.

– Что ты теперь будешь делать?

– Я немного отдохну. А потом у меня снова будет работа. Здесь в отеле есть малыш. Родился две недели назад. Матери придется скоро снова работать. А я стану приемной бабушкой.

Мориц Розенталь немного приподнялся.

– Малыш? Двухнедельный? Значит, теперь у тебя француз? В восемьдесят лет мне бы это не удалось. – Он улыбнулся. – А ты умеешь петь колыбельные, Эдит?

– Да.

– Те, которые ты когда-то пела моему сыну? Это было давно, Эдит. Все вдруг отодвинулось так далеко. Не споешь ли ты и мне снова одну из тех песен? Иногда я чувствую себя ребенком, которому хочется спать.

– Какую же, Мориц?

– Песню о бедном еврейском мальчике. Ты пела ее сорок лет назад. Тогда ты была очень красива и молода. Ты все еще красива, Эдит.

Эдит Розенфельд усмехнулась. Потом немного выпрямилась и нетвердым голосом запела старую еврейскую песню. Ее голос слегка скрипел, словно слабая мелодия старинной музыкальной шкатулки. Мориц Розенталь слушал, откинувшись назад. Он закрыл глаза, и дыхание его было ровным. Старая женщина в неуютной комнате тихо пела тоскливую песню о тех, у кого нет родины, с печальными словами:

Изюмчиком, миндальчиком

Ты будешь торговать.

Будь послушным еврейским мальчиком,

Ложись, мой еврейчик, спать.

Рут и Керн сидели молча и слушали. Над их головами шумел ветер времени – сорок, пятьдесят лет промелькнули в разговоре старой женщины с ее старым другом, и обоим старикам это казалось понятным. Но для этих двух двадцатилетних даже один год был чем-то бесконечным и почти невообразимым, и они ощущали что-то вроде призрачного страха: перед тем, что все прошло и должно пройти, и перед тем, что это когда-нибудь коснется и их…

Эдит Розенфельд встала и наклонилась над Морицем Розенталем. Он спал. Она долго смотрела на крупное лицо старца.

– Идемте, – сказала она наконец, – пусть он спит.

Она погасила свет, и они бесшумно вышли в мрачный коридор и поднялись в свой номер.

Керн как раз притащил тяжелую тачку с землей к павильону, где его ждал Мариль, когда его остановили двое.

– Одну минуточку! Вы также, – обратился один из них к Марилю.

Керн медленно опустил тачку на землю. Он знал, что произошло.

Он знал эту интонацию: в любой точке планеты он очнулся бы от самого глубокого сна, услышав эту тихую, вежливую и неумолимую интонацию около своей постели.

– Будьте любезны предъявить ваши документы.

– У меня их нет с собой, – ответил Керн.

– Будьте так любезны предъявить прежде ваши, – сказал Мариль.

– Ну разумеется, пожалуйста. Прошу, этого достаточно, не так ли? Полиция. Этот господин – контролер министерства труда. Вы понимаете; большое число французских безработных вынуждает нас… контролировать…

– Я понимаю, сударь. К сожалению, я могу предъявить вам лишь разрешение на жительство. Разрешения на работу у меня нет; но вы его, конечно, и не ожидали.

– Вы совершенно правы, сударь, – вежливо сказал контролер, – мы этого не ожидали. Но нам достаточно. Вы можете продолжать работу. В этом особом случае на строительстве Выставки правительство не будет слишком строго придерживаться формы. Извините, пожалуйста, что помешал.

– Пожалуйста, это же ваш долг.

– Позвольте ваше разрешение? – обратился контролер к Керну.

– У меня его нет.

– Нет разрешения на жительство?

– Нет.

– Вы иммигрировали нелегально?

– У меня не было другой возможности.

– Очень сожалею, – сказал полицейский, – но мы обязаны доставить вас в префектуру.

– Я так и думал, – ответил Керн и посмотрел на Мариля. – Скажите Рут, что меня сцапали; я вернусь, как только смогу. Пусть она не беспокоится.

Они говорили по-немецки.

– Если вам надо немного поговорить, то я не имею ничего против, – любезно заявил контролер.

– Я позабочусь о Рут, пока вы не вернетесь, – сказал Мариль по-немецки. – Ни пуха ни пера, старина. Попросите, чтобы вас отправили через Базель. Вернетесь через Бургфельден обратно. Закажите из кафе «Штайф» при гостинице «Штайф» в Сен-Луисе такси до Мюльхаузена, а оттуда до Бельфора. Это лучший путь. Если вас доставят в тюрьму «Сайте», напишите мне, как только сможете. Классман будет тоже иметь вас в виду. Я ему сейчас же позвоню.

Керн кивнул Марилю.

– Я готов, – сказал он.

Представитель полиции передал его человеку, который ожидал поблизости. Контролер с усмешкой посмотрел на Мариля.

– Вы очень трогательно прощались, – сказал он на безупречном немецком языке. – Кажется, вы хорошо знаете наши границы.

– К сожалению, – ответил Мариль.

Мариль сидел в бистро с Вазером.

– Давайте выпьем еще, – сказал он. – Я не решаюсь вернуться в отель! Это со мной первый раз. Что вы пьете? Фэн или перно?

– Фэн, – заявил Вазер с достоинством. – Перно – это анисовая бурда для баб.

– Но не во Франции. – Мариль подозвал официанта и заказал один коньяк и один чистый перно.

– Я могу ей сказать, – предложил Вазер. – В нашем кругу такие вещи происходят сплошь и рядом. У нас человека могут сцапать в любую минуту, и всегда надо сообщать об этом жене или девушке. Хорошо, если бы вы посвятили себя великому общему делу, которое всегда требует жертв.

– Что за общее дело?

– Движение! Революционное просвещение масс, разумеется!

Мариль некоторое время внимательно смотрел на коммуниста.

– Вазер, – сказал он потом спокойно. – На этом далеко не уедешь. Это хорошо для социалистического манифеста, но не больше. Я забыл, что вы погрязли в политике. Выпьем еще – и за дело. Как-то нужно это сделать.

Они расплатились и пошли по слякоти в отель «Верден». Вазер исчез в катакомбе, а Мариль медленно поднялся по лестнице. Он постучал в дверь. Рут открыла так быстро, словно ждала за дверью. Улыбка на ее лице намного стерлась, когда она увидела Мариля.

– Мариль, – сказала она.

– Да, вы, конечно, не меня ждали, а?

– Я думала, это Людвиг. Он должен прийти с минуты на минуту.

– Да.

Мариль вошел. Он увидел тарелки, стоящие на столе, воду, кипящую на спиртовке, хлеб, салат и цветы в вазе. Он видел это все, он видел Рут, в ожидании стоявшую перед ним, и нерешительно поднял вазу, чтобы что-то сделать.

– Цветы, – пробормотал он. – Снова цветы…

– Цветы очень дешевы в Париже, – сказала Рут.

– Да. Я не об этом. Только… – Мариль так осторожно поставил на место вазу, словно она была не из дешевого